Бронзовый ангел над океаном

Ты же дочь военного, офицерская дочка, Натка, так что, сама понимаешь…

– Я не раскисаю, дядя Сережа – прошептала Натка, удивляясь, как он может, в такой момент, ставить какой-то чайник, думать о чем-то, кроме того, что отца и мамы, больше нет.

– Завтра с тобой делами займемся, – сказал дядя Сережа. Тебе как лучше, домой, или у меня переночуешь?

Натка подумала о том, что дома все – все, будет напоминать ей о родителях: и мамины альбомы с рисунками, которые, как обычно, лежат на ее рабочем столе, и фотографии отца в рамках, висящие в комнате на стенах.

Рамки эти, отец делал своими руками. Фотография, была его маленькой слабостью – он снимал красивые дальневосточные пейзажи, а потом печатал фотографии, запершись в ванной, в волшебном свете красного фонаря. Иногда, он брал с собой и дочку, и Натка завороженно, как на колдовство, смотрела, как на чистом листе бумаги, в красном колдовском свете, в ванночке, как ей казалось, с обычной водой, начинали проявляться сопки, вековые елки или океанский прибой. Но уже к пятому классу, Натка точно знала, что такое проявитель и что такое фиксаж, знала, чем «Унибром», к примеру, отличается от «Бромпортрета», знала, как выставить на фотоаппарате выдержку и диафрагму, и как правильно ловить нужный кадр. Натке стало страшно. Она до боли, до слез, не хотела увидеть все эти вещи: в прихожей, она точно знала, на вешалке, будет висеть мамино синее пальто с белым меховым воротником и портупея отца, а на кухне, на полочке, будет стоять большая красная кружка, которую так любил отец. Там же, на подоконнике, стоял цветок с названием, которое всегда смешило Натку – Ванька Мокрый. Ванька был маминым любимцем, она тщательно за ним ухаживала и радовалась, как девочка, когда Ванька начинал цвести мелкими розоватыми цветочками. Натка вспомнила, как маленькой, любила слизывать с Ваньки прозрачные сладкие капельки, бисеринками блестевшие на тонких, как волоски, зеленых стебельках. Натка помотала головой.

– Можно, я у вас побуду? – спросила она.

– Конечно, Натка, оставайся! – сказал дядя Сережа.

 – Я тебе, вон, на раскладушке постелю, ты уж извини, что так, по-военному, без перин. Я понимаю тебя, дочка, дома тебе страшно будет. Так что, давай, оставайся, сейчас чай попьем и спать. Утром я тебя рано подниму…

…Натка долго не могла уснуть, лежа на скрипучей раскладушке и слушая, как дышит во сне дядя Сережа. Она смотрела в потолок, по которому иногда проползали светлые прямоугольники – под окнами проезжали машины.