У смерти твои глаза

Я уже дважды сталкивался с тем, что при упоминании слова «Моисей» называлась кольцевая дамба, носящая древнее имя. Дамба окружала город и регулировала уровень воды в каналах и реках.

– Или адвокатское бюро, – озвучил я свою версию.

Словно прочитав мои мысли, зазвонил телефон. Я поднял трубку и услышал Степана Прокуророва.

– Даг, привет. Я проверил твою информацию. Вот уж воистину переплетение событий.

– Слушаю, – напряженно произнес я.

– В Петрополисе есть тысячи Сельяновых. Еще больше Родионов, но ни одного Родиона Сельянова.

Это раз. А два – адвокатского бюро «Моисей» в Петрополисе не зарегистрировано.

Чего?то подобного я ожидал. Не мог ларчик, запертый на шифр из ста символов, открыться от щелчка.

– Я тебе помог, Даг?

– Не помог. Но прояснил, – отозвался я. – Вечером тебя ждать?

– Обязательно.

Я опустил трубку и печально оглядел присутствующих.

– Версия с адвокатской конторой отпадает, – разочарованно проговорил я.

Но продолжить обсуждение нам не удалось.

Вновь запиликал телефон, Иероним Балаганов потянулся за своей трубкой. Минуту слушал молча. Мускулы лица господина Чистоплюя были недвижны, как мертвые воды Стикса. С таким же напряженным лицом он сложил трубку и убрал ее в карман. После чего поднял глаза и уставился на меня холодным черепашьим взглядом.

– Звонили из полиции, – сказал он. Я уже знал, что он скажет.

– Найден труп Исаича. – Он помолчал. – В Мойке. Вызвали для опознания в морг. Но сомнений быть не может.

Все документы при нем. Это Исаич. В Мойке. Точно так. Истинно так.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Остров Новая Голландия – одно из загадочнейших мест Санкт?Петрополиса – простирался от Новоадмиралтейского острова до проулка Труда, вбирая в себя стороной Мариинский театр и Мойку, омывавшую остров, как нежная сестра младшего брата. Новая Голландия притягивала потенциальных покойников, как средневековый замшелый замок призраков. Начиная с пьяного голландского матроса, еще в далеком восемнадцатом веке положившего начало длинной веренице убийств тем, что насадил на нож своего офицера.

На него матрос давно зуб точил. С первого дня на флоте ему казалось, что офицер невзлюбил его и особо выделял, вешая на матроса каждую собаку, сдохшую на палубе. Может, так оно и было, а возможно, матрос был болен и его воспаленное воображение каждую незначительную деталь раздувало до размеров Тадж?Махала.

История не сохранила этот факт, как и имя матроса.