Картофельный обряд

Вслед за ней выпили и остальные.

3

Паленов и Скорик курили на площадке между третьим и четвертым этажом. Вспыльчивого Паленова за глаза называли Володя Бешеный. Заторможенный прихрамывающий Скорик откликался на прозвище Коля Скорый.

Скорик стоял, прислонившись спиной к стене, сонно помаргивал и давился зевками. Он весь день сажал картошку. Теперь все тело Скорика ныло от усталости, ломило поясницу и перед глазами чернели картофельные грядки. Скорика преследовал запах сырой земли и голос Пал Степаныча Комолых, который и подрядил Скорика в качестве батрака.

«Еще немного, Скорый, еще чуть-чуть, последний бой он трудный самый!» – с насмешливой улыбкой поторапливал Комолых Скорика, который корячился с лопатой и обливался потом.

Скорик оглядывался, видел за спиной невозделанное поле, которое чем дольше и тяжелее Скорик работал, тем шире оно становилось. Во всяком случае, так казалось Скорику. Но, измотав и выжав Скорика, поле все-таки закончилось.

И вот теперь осоловелый Скорик стоял, привалившись к стене, зевал и помаргивал.

– И сколько он тебе заплатил? – спросил Володя.

Скорик назвал сумму.

– Вот крохобор. Вот жучара, – Володя в сердцах бросил окурок. – Таких как он надо давить и давить, – Володя с ожесточением растоптал дырявым ботинком бычок, словно это был крохобор и жучара Комолых. – Не надо было тебе соглашаться.

– Ну, тогда бы он нашел кого-нибудь другого. Мало что ли желающих, – философски возразил Скорик и зевнул.

Метнув на Скорика сердитый взгляд, Володя передернулся и подошел к окну. В широком сквере кружились на самокатах подростки в дырявых джинсах. За сквером красовался, важничал и тянулся к небу отель «Огнереченск», манил неоновым огнями ресторан высокой кухни «Амадей». У ресторана выстроились в тесный ряд дорогие иномарки: лексусы, мерсы, ауди, порше… Глядя на иномарки, на широкие темные окна ресторана, Володя спросил себя: «Почему я здесь, а не там?» Почему не он? Ведь было же такое мутное время, когда и он тоже занимался бизнесом, подавал кое-какие надежды, продавая китайские пуховики, турецкие кожанки, польские яблоки.

Но потом все пошло наперекосяк. Он запил, пустил по ветру капитал. Так сказать, проел семенную картошку и остался на бобах. И вот теперь он здесь, на площадке, а не там, в «Амадее». Не он ест лобстеров и запивает дорогим коньяком. Нет, не он.