Закон Хармонта

Своеобразный индикатор того, что ты еще человек, а не биологическая машина для добывания артефактов и убийства себе подобных.

Впрочем, Мальтийца Рэд убивать не хотел. Несмотря на то, что тот был явно не прочь зарезать его. И не из-за благородства показного, книжного, в жизни нереального, а исключительно по одной-единственной причине. Не рванись Креон и не вылети костыль из щели от этого рывка, возможны были бы варианты. А так их просто не было. Прав был Мальтиец, тысячу раз прав. Теперь из карьера сможет выйти только один, пока «мясорубка» будет переваривать свой обед.

Только вот некоторые аномалии, словно дионеи, предпочитают живую добычу. И Шухарт не мог рисковать.

Креону же было наплевать на гастрономические предпочтения «мясорубки», маячившей за его спиной, словно столб едва заметного марева, немного искажающего пейзаж. Ему важно отомстить сейчас, а что будет дальше – это будет потом. Распространенная ошибка, за которую очень часто приходится расплачиваться, причем плохо и больно.

Рука, сжимающая Ka-Bar, начала стремительно опускаться.

Острие ножа было ориентировано правильно, в точку меж шеей и ключицей. Да только цели своей удар не достиг.

Шухарт шагнул вперед, вскидывая вверх левую руку и отводя удар в сторону, а правой одновременно отвешивая классический апперкот прямо в тяжелый, волевой подбородок – отличную мишень, в которую грех промахнуться.

Голова Мальтийца резко запрокинулась назад, после чего на камни безвольно рухнуло мускулистое тело, накачанное стероидами и облученное артефактами.

Рэд судорожно вздохнул.

– И всё. И никаких, – сказал он.

Потом подобрал защитный костюм, надел его обратно и, не закрывая забрало шлема, устало сел прямо на неровный камень, прислонившись спиной к отвесной стене карьера. Щеку неприятно дергало, и сталкер приложил к ней ледяную ладонь. Пара минут – и отпустит, проверено.

Мальтиец лежал неподвижно. Его правая рука все еще судорожно сжимала нож, а левая была неестественно откинута назад, словно сама, независимо от тела, пыталась дотянуться скрюченными пальцами до Золотого Шара.

Он лежал на том же месте. Не грязно-серый, тусклый, похожий на большую и ненужную стальную заготовку, а вновь медно-красноватый, мутно отсвечивающий на солнце. На него снова было приятно смотреть, снова хотелось подойти и потрогать, погладить, ощутить пальцами силу этой непонятной массивной игрушки, забытой здесь то ли пришельцами, то ли безвестными сумасшедшими гениями, запутавшимися в своих желаниях.