Закон выживших

Где животные, населяющие некогда густые и благодатные леса, мутировали с нереальной скоростью, превращаясь в кровожадных чудовищ.

Где леса превратились в скопища кривых, уродливых деревьев, обсыпанных рыжей листвой.

Где обычные физические законы переставали действовать, когда, например, за день можно было пройти два десятка километров и обнаружить, что ты отошел от начальной точки путешествия не более, чем на двадцать метров.

Где царит вечная осень, где небо по ночам иное, чем на Большой земле, и где появившиеся из ниоткуда аномалии подстерегали путешественника на каждом шагу, суля мучительную погибель или жуткие увечья, жизнь с которыми намного хуже самой страшной смерти…

Оба раза Зона отбрасывала Богдана назад, отторгала, словно инородное тело.

Била молниями, жгла подземным огнем и адским холодом аномалий, поражала временной слепотой и параличом нижних конечностей, проходящим, как только он на одних руках выползал обратно к кордону.

И он сдавался, уходил на Большую землю зализывать раны.

Чтобы через какое-то время подлечиться, собраться с духом и попытаться вновь.

Так прошло десять лет. С каждым годом решимость Богдана найти друга, которого он бросил в беде, таяла. Чем дольше Зона существовала на теле планеты, тем меньше знали люди о ней – кроме того, что с каждым годом она становится всё опаснее. Отчаянные смельчаки, ученые, военные уходили на зараженную землю для того, чтобы узнать о ней больше, – и пропадали навсегда.

Кончилось тем, что правительство законодательно запретило входить на проклятую территорию без особого разрешения.

А также ввело отдельную статью в Уголовный кодекс за попытку незаконного проникновения через кордон.

И вот сейчас Бармен предлагает попытаться вновь. На этот раз – официально.

Богдан достал из старого шкафа почти пустую бутылку, поболтал содержимым, отхлебнул. Самогон слегка деранул по горлу и провалился в желудок, словно в бездну, последние несколько недель не чувствующую ничего.

Ел сталкер уже на автомате, просто по привычке. И жил так же. Зачем?

– Незачем, – тихо проговорил Богдан. – Абсолютно незачем. Существуешь, мать твою, как поганка. И сам не рад, что еще не сдох, и не раздавит никто, потому что никому ты нахрен не сдался.

Он бросил взгляд в зеркало, засиженное мухами. Оттуда на него глянул худой, но всё еще жилистый мужик с грязным лицом, заросшим щетиной, и глазами, потухшими, как у несвежей рыбы.