Закон свободы

Но сейчас это было неважно. Главное – со всех сторон как следует прожечь окровавленное мясо. А потом, выронив факел, выплюнуть обломки деревяшки изо рта, после чего найти в себе силы наложить повязку на обуглившуюся культю.

В воздухе мерзко воняло горелым мясом и жженной кровью. Рядом со мной в серой траве Зоны валялась моя изуродованная отрубленная рука, по которой уже деловито ползали вездесущие муравьи. Пусть жрут. Хоть кому-то от меня в Зоне польза будет.

Неожиданно пришедшая в голову мысль заставила меня усмехнуться.

А потом я представил картину со стороны – сидит под деревом инвалид, только что лишивший себя конечности, и тихо хихикает. По ходу, так с ума и сходят. Этого мне еще не хватало. Ну, а если перспектива стать психом тебя не прельщает, то отрывай свою задницу от земли и иди. Куда? А не все ли равно куда. Теперь-то тебе, Снайпер, точно по барабану в какую сторону переться – однорукому что в Зоне, что на Большой земле везде хреново…

Но я не спешил.

Для начала нужно было понять, на что я вообще гожусь – если гожусь, конечно. Смогу ли я что-то делать левой рукой, трясущейся от слабости и пережитого стресса? То есть, надо было для самого себя решить, кто я – беспомощный инвалид, или тяжело раненный, но ни разу не сдавшийся сталкер?

И я снова достал из ножен «Бритву».

За время моих путешествий по Припяти у меня выросла борода – спутанная, грязная, а теперь еще и воняющая: пока я резал руку, грязная растительность на щеках и подбородке пропиталась слюнями, и теперь довольно мерзко попахивала.

Ладно.

Я поднял руку с ножом и дотронулся клинком до лица. Думаю, будь в моей руке обычный нож, я б немедленно себе половину щеки состругал. А так нет, прокатило. Лезвие, не способное тебя порезать, отличная вещь. И бриться им одно удовольствие. Правда, если у тебя при этом не одна рука, которая трясется, как у паралитика.

– Соберись, мать твою! – прохрипел я самому себе, и попытался сконцентрироваться.

Получилось не сразу. Но – получилось. Когда ты зол на себя как собака, слабость и трясучка по-любому проходят. Все зависит лишь от того, насколько ты сумел накрутить в себе эту злость. Потому, что если не злиться, подогревая себя адреналином, то так и останешься тут под деревом навсегда, не в силах подняться на ноги.

И я сидел на земле рядом со своей отрезанной рукой – и брился, стараясь, чтоб рука тряслась как можно меньше.