Улица Освободителей. Жизнь начинающего писателя

Но так и было – мы жили здесь, дети маленьких миров.

Дотянув Мартына к автобусной остановке, мы остановились. Котляр, сам не сильно трезвый, громко матерился, а мы с Настей занялись поцелуями.

– Ребята, – Мартын рвался куда-то вдаль, а Котляр его придерживал – Ребята, я вас уважаю… Ребята, честно слово.

– Верим, верим, – бедный Серый удерживал Мартына за шиворот куртки – Главное, не убегай никуда. Тебе же еще домой ехать.

Мартын с загадочным видом уставился на чёрные трубы ХимТяжМаша. Они хранили молчание, как и громада пустых цехов, где давно уже не было рабочих и работы.

Через несколько минут подъехал автобус. Мы погрузили Котляра с Мартыном в салон, помахали рукой, и отправились домой.

По пути Настя вдруг загрустила. Прижавшись как можно ближе к моему плечу, она вдруг спросила:

– А что дальше?

– Доучимся, пойдем работать, – ответил я.

– Слишком скромно, – поморщилась Настя – Я хочу большего.

– Чего?

– Не знаю, но хочу, – призналась моя благоверная – Когда пойму, тогда скажу.

– Великая женская логика! И долго мне ждать?

– Сколько надо, – тут последовала попытка меня ущипнуть за бок – Столько и будешь ждать. Не умничай.

Коротая время таким разговором, мы подошли к Освободителей, 69. Здесь Настя и жила, и – как я наивно надеялся – мы могли бы жить вместе.

– Придешь домой – позвонишь, ясно? И больше никакого пива, – Настя ловко натянула шапку мне на нос – Бегом, бегом.

Я в ответ поцеловал её – прямо так, с шапкой на носу.

– Ой, дурачек, – и тут же упорхнула за металлическую дверь.

Я остался сам, снял шапку, и отправился домой.

Вся дорога по родной улице была словно экскурсией в прошлое. Вот родная гимназия, вот родные техникумы (хотя на самом деле один из них колледж, но…), вот проходные мертвых заводов. Когда-то на этой улице кипела жизнь, когда-то толпы студентов и рабочих шли по старой мостовой, помнящей русских царей. Когда-то…

У проходной ХимТяжМаша, как всегда, толпились местные реперы и скейтбордисты. Пили дешевое пойло, громко ругались, кое-кто пытался начитывать под бит из мобильного гнусавый «репчик».

Каменный рабочий, держаший в руках колбу, с отвращением взирал на новых жителей родного края. Все стены проходной были исписаны граффити, среди которых особенно крупно выделялась алая исполинская надпись «Рэп-говно, рок рулит».

Уже возле дома я остановился, и что-то непонятное заставило обернуться. Последний троллейбус, звякая всеми стеклами, проехал мимо, а я вспоминал и вспоминал.