Кировская весна 1936-1937

 – Сегодня у нас праздник Свободы, и с сегодняшнего дня – вот только разделаемся с этими – и город и земля будут наши.

– Сегодня мы будем молотить фашистов, – сказал кто-то, – а из мякины поднимется свобода нашего народа.

– Только надо сделать все как следует, чтобы заслужить эту свободу, – сказал другой. – Пилар, – обратился он к жене Пабло, – когда у нас будет митинг?

– Сейчас же, как только покончим вот с этим, – ответила ему она. – Там же, в Ратуше.

Пилар в шутку надела на голову лакированную треуголку гражданского гвардейца и так и разгуливала в ней, а пистолет заткнула за веревку, которой была подпоясана, но собачку спустила, придержав курок большим пальцем.

Когда она надела треуголку, ей казалось, что это будет очень смешно, но потом она пожалела, что не захватила кобуру от пистолета вместо этой треуголки. И кто-то из рядов сказал ей:

– Пилар, дочка, нехорошо тебе носить такую шляпу. Ведь с Гражданской гвардией покончено.

– Ладно, – сказала она, – сниму, – и сняла треуголку.

– Дай мне, – сказал тот человек. – Ее надо выкинуть.

Они стояли в самом конце шеренги, у обрыва, и он взял у нее треуголку и пустил ее с обрыва из-под руки таким движением, каким пастухи пускают камень в быка, чтобы загнать его в стадо. Треуголка полетела далеко, она на глазах становилась все меньше и меньше, блестя лаком в прозрачном воздухе, и, наконец, упала в реку. Пилар оглянулась и увидела, что во всех окнах и на всех балконах теснятся люди, и увидела две шеренги, протянувшиеся через всю площадь, и толпу под окнами Ратуши, и оттуда доносились громкие голоса, а потом услышала крики, и кто-то сказал: «Вот идет первый!» И это был дон Бенито Гарсиа.

Он с непокрытой головой вышел из дверей и медленно спустился по ступенькам, и никто его не тронул; он шел между шеренгами людей с цепами, и никто его не трогал. Он миновал первых двоих, четверых, восьмерых, десятерых, и все еще никто не трогал его, и он шел и шел, высоко подняв голову; мясистое лицо его посерело, а глаза то смотрели вперед, то вдруг начинали бегать по сторонам, но шаг у него был твердый. И никто его не трогал.

С какого-то балкона крикнули: «Что же вы, трусы?» Но дон Бенито все шел между двумя шеренгами, и никто его не трогал. И вдруг у одного крестьянина задергалось лицо, он кусал губы и так крепко сжимал свой цеп, что пальцы у него побелели. Он смотрел на дона Бенито, который подходил все ближе и ближе, а его все еще никто не трогал.