Восемь виноградных косточек

Все сплюнули тоже – от вида дохлых животных во рту накопилось порядочно – и заржали как кони. Если Имос считал, что Гуль – это смешно, им ничего не оставалось, как ему поверить.

Кто-то крикнул:

– Трупоедка!

Кто-то – скорее всего, Стани – бросил в нее комок жевательной резинки. Но Тильда Сароян стояла как ни в чем не бывало. Трясла плечами от холода.

Платье, слишком большое для нее, как и громоздкие исцарапанные ботильоны, колыхалось на тощем теле подобно савану на восставшем из гроба покойнике.

Глаза на белом как бумага лице чернели за пеленой спутанных длинных волос, будто бы два овальных отрезка матовой кожи, так что девчонке этой было впору без грима сниматься в театральной постановке про вампиров.

Эмос ничего не кричал. Он просто стоял у окна, смотрел и ждал, когда все это закончится.

Тильду Сароян на стройке они видели время от времени. Всегда в одной и той же одежде. С пакетом, куда она складывала подобранные с земли предметы.

Знали, что после смерти родителей Тильда переехала во Флёдстранд к своей странной бабке. В школу не ходила, зато вечно шаталась по таким вот местам, бледная и грязная, как привидение. Рылась в мусорных баках. Не могло быть никакой речи о том, чтобы подойти к ней и заговорить или дотронуться, как Догерти. Вероятно, он не знал про чуму и блох. В таких семьях, как у Роджера, обеспеченных и интеллигентных, где детей готовят к реалиям, далеким от настоящей жизни, мало интересуются тем, с чем не столкнутся в жизни.

Но если б Роджер и знал кое-что, он вряд ли сообразил, что находки Тильда Сароян подбирала с земли голыми руками. А значит, все, что могло прыгать и ползать по ней, однажды могло заскочить на кого-нибудь, кто стоял рядом.

Словно во сне Эмос наблюдал, как нечто темное, что время от времени вползает в души людей, окутывает невидимым, ядовитым облаком сидящих за столом ребят. Безумие, как витающая в воздухе зараза, входило в них с каждым вдохом.

Лица, смеющиеся нездоровым смехом подростков, с глазами, светящимися металлическим нездоровым блеском, застыли безобразными драматическими масками.

Он почему-то совсем не удивился, когда Фримен – пустоголовый пятнадцатилетний баран (до переезда в «Белый Мыс» ему оставалось не больше месяца) подскочил к девчонке и задрал платье.

Тут снова все замолчали.

Эмос проглотил ком, внезапно возникший в горле.