Перекрёстки, духи и руны

Юлю прошиб озноб, и она испуганно посмотрела на него, ее не испугали его слова, она признала в них правду, скорее интонация вместе с акцентом прозвучали так, будто речь шла не о ее одиночестве и боли, а о том, предпочитает ли она пить чай с лимоном или молоком и сколько сахара ей положить. Тон старика передал ей право выбора и сделал ее сопричастной к своей судьбе. Мысль о том, что она сама выбрала свою боль и дорогу, по которой идти, была ужасающей, кошмарной, от этой мысли хотелось прямо здесь на месте забиться под плинтус и погрузиться в забвение или спасительный сон.

– Не надо ничего говорить, – добавил старик, все это время внимательно следивший за ее реакцией. И, выдвинув ящик из шкафа, достал другой конверт, более тонкий и синего цвета, и протянул его Юле.

– Тут все просто, – кивнул он. Если что, твоя подруга тебе подскажет.

Юля не помнила, ни как сказала «спасибо», ни как на негнущихся ногах вышла из дома рунолога, машинально прижимая к себе конверт из ярко-голубой бумаги, по дороге домой она впитывала каждое слово из рекомендаций Ирины, которая ни слова не сказала о самой себе, будто уже существуя в другой реальности.

«Видимо, она уже прошла свой перекресток», – рассеяно, как в тумане, подумала Юля, глядя, с какой уверенностью теперь держится ее подруга. Приняв душ и поужинав приготовленной на скорую руку запеканкой и бутербродами с сыром, она устроилась возле новогодней елки, которую не спешила разбирать.

– Беззащитна и одинока, – сказала она вслух, вспомнив слова старика, и с грустью посмотрела на мигающую огнями елку, которую она наряжала одна, в утешение себе в преддверии Нового года, который она встретит одна, и просто в эту праздничную ночь ляжет спать.

Всегда скептически относившись к любой вере и религии, она вдруг поймала себя на мысли, что хочет поверить в этот путь Северных Богов и их традицию.

Современные религии никогда не вызывали у нее ни трепета, ни понимания. Мусульманство, регулярно убивающее невинных людей своими терактами, как когда-то ее маму и папу.