Царь Гильгамеш

– А… сколько их там? Их там очень много?

– Отец мой…

– Их там много, отец мой сотник?

– Все поле, Балле. Там все поле, сколько видно, завалено падалью. Точно тебе скажет Упрямец или еще кто-нибудь. Давно такой жатвы не было. Жалко, много плохих мертвецов…

Сотник притянул к себе бурдюк с сикерой, разорвал; пополам черствую пресную лепешку и дал половину Бал-Гаммасту. Что ему бой? Какой по счету этот бой для него? Все поле завалено трупами, а он рвет зубами баранину…

Бал-Гаммаст прислушался к себе. «Убил двух человек.

Или больше, кто их теперь сочтет? Там, за пригорком, все поле от канала до канала, от холма и до… что там было? Какая разница… – все-все забросано телами мертвых и умирающих. Плохо мне от этого? Страшно? Как мне? Да никак. Творец, прости мне, я ничего не чувствую. Хорошо, что жив. Я тебя очень люблю, Творец, прости меня, я так стараюсь пожалеть тех, кто там лежит, а ничего не выходит. Мне не жалко даже тех двух… Почему так получается, Творец? Прости мне это, пожалуйста. Когда дрался с сыном эбиха Асага, мы потом оба были в крови. Себя было жалко, и его тоже. И все на нас смотрели: дети, а уже как преступники. Нет, не все… отец… Теперь их так много, мертвецов, а я как деревянная колода! Ничего… Совсем ничего».

– Плохие мертвецы?

– Наших много. Многим хорошим бойцам сегодня выпустили кишки. И эти… мятежники… они нам вроде родни, свои. Плохие мертвецы, напрасные. Там еще кочевники были у них, суммэрк тоже были… это хорошие мертвецы, нужные. А те, помет онагрий, те – плохие… Ешь.

Что сидишь?

Бал-Гаммаст взялся за мясо.

– Как они выглядели… отец мой сотник?

– Кто? – Медведь оторвался от добычи и уставился на него. – А… эти.

– Старые? Молодые?

– По правде говоря, они выглядели как две кучи говна, из которых торчат стрелы. Вернешься домой, помолишься за них и за себя. Грешно убивать. А не убьешь, так самому котел с плеч снесут…

Сотник пребольно стукнул его кулаком в лоб.

– Вот что, солдат Балле. Помолишься за их души, за свою душу и забудь.

Выбрось это говно из головы.

«Прости меня, Творец…»

– Ты вот говорил, Пратт…

– Отец мой…

– Ты говорил, отец мой сотник, что потерянные стрелы все равно заставил бы вернуть. Не все, так много. А если бы я, скажем, не захотел позориться, но украсть-купить тоже не захотел бы, тогда что? Если б я подошел к тебе и сказал: «Отец мой сотник, позориться не хочу, а денег нет. Дай мне какое-нибудь дело в зачет потерянных стрел – тяжелое или опасное».