Доброволец

Может, ты разберешься.

Стояло раннее утро, полку дали отдохнуть, и сегодня солдат не будили ни свет, ни заря ради дальнего перехода и скорого жесткого боя за какое-нибудь стратегически важное село. У плетня появился Вайскопф. Он вышагивал горделиво и браво, почти-строевым манером, насвистывая марш, да не только насвистывая, а еще и покачивая головой в такт военно-полевой мелодии, губами и бровями выделывая автографы за целый духовой оркестр пожарной команды города Харькова. Проходя мимо нас, Вайскопф остановился, открыл рот, желая сказать что-то веселенькое, но ничего говорить не стал, а только подмигнул и продолжил маршировку к соседней хате, куда его определили на постой.

Левой рукой подпоручик нес ведро, опасно раскачивавшееся от его парадной ходьбы. Из ведерного жерла время от времени вылетали молочные брызги. Добравшись до нужной калитки, Вайскопф распахнул ее и взревел на всю улицу:

– Фаллическая сила! Штурм унд дранг!

Никифоров оторопело взглянул на меня:

– Какая муха его укусила?

– Видимо, подпоручик обновил понятие «военно-полевой роман».

Мой собеседник тоскливо вздохнул. Точно! Опять мы пропустили самую суть.

Матерый воробьина с кулак размером подскочил к нашей скамеечке и строго спросил:

– Чьи вы? Чьи вы?!

А Бог весть, чьи мы. Оттуда ушли, здесь не прижились пока. Чьи мы? Господни, да взводного. Поймешь ли, птичка? Мы и сами не очень-то пониманием, старики мы, или дети, какой ветер гонит нас, не дает осесть, пустить корни, и заставляет желать несбыточного.

Каждый из тех, кто пришел сюда из Москвы 2005-го, готов принести себя в жертву, да вот беда: ни один не может до конца сформулировать, ради чего… Словно все мы – эмоции младенца, и нет еще языка, где открылось бы имя для нас.

Воробьище не улетает.

Никифоров с печалью в голосе за нас двоих отвечает малой птахе:

– Мы граждане страны, которую видели только в мечтах.

17 сентября 1919 года, поле под деревней Воронец недалеко от Орла

– …Идем в психическую? – с воодушевлением пристает Андрюша к Алферьеву.

Тот оборачивается и зло бросает:

– Либо вас, юнкер, худо учили, либо вы сами не проявляли должного прилежания.

Метров с десяти я отчетливо вижу, как багровеют уши Евсеичева.

– Во-первых, вы забыли, как следует обращаться к офицеру по уставу, – добавляет Алферьев, – во-вторых, посмотрите вот на это. Посмотрите, посмотрите!

Он указывает рукой неопределенно, куда-то вперед.