Дело Логинова

– Тогда хотя бы огоньком поделюсь? – предложил Виноградов, не просекая, что это уже смешно и бесполезно.

Девчонка неопределенно пожала плечами, и в тот же миг зажигалка Ильи, привезенная братом его отца из Сингапура, сверкнула у лица несговорчивого субъекта.

– Я Илья Виноградов, глава студенческого профсоюза. Вы ж меня, наверное, знаете? Я ведь не ошибся в своей зрительной памяти, вы из ИПАМ? Видел вас как-то в коридорах.

Я-то просекал, что он бьет наобум – никогда он не видел ее ни в коридорах, ни в аудиториях.

– Не ошиблись. Настя, факультет госуправления, второй курс. Да – и можно на ты.

– Что ж, Настя, приятно познакомиться…

Да, ему было действительно приятно. Я почувствовал, как в глубине его деятельного мозга завибрировало: «будет с кем позажигать в Одессе!»

Илья припахал меня пересчитать людей, пока он сам тер о чем-то с проводником.

тот уже курил с каким-то первокурсником в тамбуре и рассказывал про своего деда, который был личным врагом Хрущева. В общем, как обычно.

В дверях одного из купе я столкнулся с той, на которую запал Илья. Итак: золотистая блондинка, с уверенной красивой грудью и едва заметным шрамом под правым глазом. Глаза, кажется, зеленые, но в этом чертовом полумраке ничего не разберешь.

– Настя, – кивнула она мне.

– Леша, – я протянул руку.

– А я Саня, – чья-то волосатая рука ткнулась мне в лицо откуда-то с потолка.

Прочие триста человек в купе (как туда влазит столько?) тоже потянули ко мне лапы:

– Бла.

– Блабла.

– Блаблабла.

Ну, я не уверен, но для меня их имена звучали так. После третьего человека я всем представлялся разными именами – Вениамин, Дима, Игорь – все равно ж не запомнили.

Я уже забил себе купе поспокойнее, поближе к проводнику – чтоб не набились оравой и не гудели.

Не калдырить не получилось. Дух поезда, мать его так. Я ж вообще-то непьющий, а тут…

Они все такие разнообразные, все пытаются быть друзьями всех. И все уже допились до той кондиции, когда хвастают своими связями с завкафедрами и проректорами.

Мои прогнозы сбывались – Логинов говорить уже не мог.