Я захватываю замок

Обширный подвесной потолок провис, лестница и шкафы для посуды, как и холл, были выкрашены в рыжий. Больше всего меня расстроила груда тряпья и соломы – тут явно ночевали бродяги. Я отошла от нее подальше и очень обрадовалась, когда отец, завершив осмотр, отправился наверх.

Спальни не сильно отличались от комнат на первом этаже: те же подвесные потолки, жуткие камины, кошмарные обои. И все же одна из комнат мне понравилась – из нее открывался проход в круглую башню! (Здесь теперь наша с Роуз спальня.

) Отец толкнул дверь: заколочена. Вернулись на лестничную площадку.

– Угловая башня, которую мы видели с улицы, должна быть где-то здесь, – проговорил он.

Мы юркнули за ним в спаленку Томаса и, осмотрев ее, перешли в ванную комнату. Огромную ванну обрамляла широкая кайма красного дерева; тут же друг подле друга стояли два унитаза с деревянными сиденьями (тоже красного дерева) и одной на оба отверстия крышкой. На фаянсе был изображен Виндзорский замок; при нажатии рычага слива дно с нижней частью замка падало вниз.

Выше красовалась надпись, оставшаяся от прежних жильцов: «С твоею поддержкой да буду невредим». Опустившись на край ванны, отец громко расхохотался.

Здесь мы ничего менять не стали, надпись цела до сих пор.

Ход в угловую башню располагался между ванной и унитазами. Двери не было. Мы хотели подняться вверх, но каменные ступени винтовой лестницы так сильно раскрошились, что пришлось повернуть обратно. Добрались только до выхода на широкую, обрамленную парапетом стену.

Далеко внизу, в автомобиле, мать укачивала Томаса.

– Не шумите, – предупредил отец. – Если она нас заметит, то решит, что мы непременно свернем себе шеи.

Стена привела нас к башне у ворот; спустившись по лестнице, мы очутились перед дверью в караульную комнату.

– Слава богу, хоть здесь ничего не испорчено! – обрадовался отец. – Лучшего места для работы не найти!

С одной стороны окна выходили во двор, с другой – на подъездную аллею.

В башне ступени сохранились неплохо, и мы решили подняться на площадку. С трудом карабкаясь в темноте наверх, я сто раз прокляла долговечность лестницы. Отец время от времени зажигал спички, но на фоне огня темнота казалась еще гуще. Холодный шершавый камень неприятно впивался в ладони и голые колени. Зато на верхней площадке, опоясанной парапетом, стало ясно, что дело того стоило! В жизни так высоко не забиралась! Ах, как я радовалась своей храбрости.