Откровение в Галисии

Он повернулся к Гриньяну и, глядя мимо него, улыбнулся – впервые за несколько дней. А затем двинулся по тропинке дальше. Разглядев старую водяную мельницу, свернул к ней, сдерживаясь, чтобы не побежать. Спустился по лестнице, которую охраняли скульптуры двух львов. Безжалостное время обточило их формы, сделав похожими на детские рисунки. Мануэль обогнул здание, облицованное старинной плиткой, и пошел на звук воды, падающей с мельничного колеса. Лестницу завоевали папоротники, и чем дальше, тем гуще и плотнее становились заросли.

Каждый поворот тропинки увлекал писателя все глубже в лабиринт, полный неизведанных мест, фонтанов, великолепных пейзажей. Восхищенный, писатель улыбался, наслаждаясь каждым шагом по этому умиротворенному и прекрасному в своей заброшенности саду, уголку дикой природы, укрощенному человеческой рукой, представляя, как здорово было бы провести детские годы в таком месте. Изгибы тропинки внезапно перестали быть настоящим, уводя в прошлое.

Ортигоса подставил руку под струю воды, выливающейся из наклоненной ангелочком каменной амфоры.

Ему показалось, что в журчании фонтана слышится веселый смех сестры, которая пытается его обрызгать: капли сверкали, как жемчужины, рассыпавшиеся из разорвавшегося ожерелья. Мануэль представил себе играющих, бегающих, кричащих и прячущихся в саду детей. Он шел по тропинке, торопясь заглянуть за очередной поворот, словно, окажись он там секундой раньше, увидел бы сестру с прилипшей к потному лбу челкой, убегающую, сдерживая смех, сквозь заросли папоротников. Писатель закрыл глаза, стараясь запечатлеть в памяти образ и звук ее голоса, звучавшего так отчетливо, словно она стояла рядом. Он снова двинулся по тропинке, не переставая улыбаться, цепляясь за воспоминания и представления о том, каким счастливым могло стать проведенное здесь детство. Но разве прошлое изменишь? Мануэль не чувствовал ни обиды, ни горечи – лишь грусть и ностальгию по тому, чего у него никогда не было и уже точно не будет. И все же эти мысли так пленяли…

Дорожка снова привела писателя к заросшему кувшинками пруду.

Он присел на скамейку, чтобы дождаться юриста, и вдруг понял, что впервые воспоминания о сестре не причинили ему боль. И пусть картины счастливого детства были вымышленными, но Ортигоса осознал, что, видимо, это и есть вера. Он искренне надеялся, что после смерти они с сестрой встретятся, что райский сад действительно существует и когда-нибудь они будут беззаботно шалить под сенью его деревьев.