Под новым небом, или На углях астероида

Они прочесали довольно значительную территорию и должны бы уже наткнуться на баржу. Если только она не осталась за пределами района поиска. Игорь потерял счёт времени, сместилось восприятие пространства, и ему казалось уже, что всё происходящее с ним – это результат его воображения. Чтобы прекратить мучения, надо лишь лечь на серый рыхлый снежок и забыться во сне.

Вид открывшегося озера стал само собой разумеющимся. Только вода в сгущающихся сумерках насытилась каким-то особенным, неестественно чёрным цветом.

Он забыл, почему она такая чёрная. А, это из-за чернозёма, на котором стоял город, и цвет этот дали взбаломученные волнами частицы гумуса. Эх, город, был ли он вообще когда-нибудь на белом свете?!

Игорь недоумённо огляделся, приходя в себя. Странно получается: вроде бы они с Цыганом шли к обрыву, а попали… Или они просто сделали круг? Но где тогда баржа? Не прошли ли они мимо неё? А если так, то куда теперь идти и где её искать? Не лучше ли было с самого начала двигаться не поперёк, а вдоль русла реки? Но где оно, это русло, как его различить в такой метели?

Игорь пошёл навстречу снегопаду, только чтобы идти, а не стоять.

В ходе поисков они перемещались влево по отношению к озеру. Теперь надо принять вправо. Внезапно Цыган возбуждённо залаял, завизжал, метнувшись в снегопад, исчез из виду, вернулся к Игорю и снова исчез. Игорь повернул на его лай. Через какое-то время за снежными вихрями завиднелся высокий тёмный силуэт, и Игорь узнал в нём отца. Пётр Васильевич бежал ему навстречу, подбежал, обхватил, прижал к груди.

– Ты пришёл! – воскликнул он плачущим голосом. – О счастье, ты пришёл, пришёл! – отстранив сына, он взглянул на него, словно проверяя – всё ли с ним в порядке, и снова прижал к себе. Наконец, прервав объятия, он освободил его от рюкзака и, поддерживая и подсказывая, куда ступать, повёл к барже.

У костра он долго растирал ему руки и ноги и поил горячим рыбьим бульоном.

– Тебе бы сейчас сто пятьдесят водки, – сказал он, подавая Игорю лучший кусок сома, – был бы совсем другой коленкор.

– Я же не пью.

– Не для пьянства, а для лекарства, – Пётр Васильевич закурил последнюю остававшуюся у него сигарету и с наслаждением выпустил струю дыма. – Гулять, так гулять! – сказал он, привлекая внимание сына к тому, что он курит. – Ах, Цыган, чудесный ты парень! На-ка, скушай ещё. – Пётр Васильевич протянул собаке кусок сома, ничуть не меньше того, который был у Игоря. – Ешь, дружок ты мой ненаглядный.