Когда наша не попадала

Двое конюхов с азартом скидывали свежескошенную траву с телеги, успевая щедро разбрасывать комплименты пробегающим служанкам. У ворот клети двое заросших дурным волосом охотников из дружеского племени ейти что-то степенно выговаривали хозяйственному боярину Ершу. Тот, подпрыгивал на месте, чтобы заглянуть в глаза старшему из лесовиков, и возмущенно махал зажатой в руке палкой с крупными нарезами, но старшой, чью шерсть уже тронула седина, мягко отодвигал палку своей лапищей и вновь басил что-то о бобрах и зубрах.

Мимо с шумом и криком промчалась ватага девчат, возглавляемая почему-то крупным гусаком. На секунду ошеломленного Ивашку окутало сладким запахом девичьих мечтаний и хихиканий. После чего наваждение сгинуло, оставив воспоминание на ноге о щипучем гусе и на ухе – о чьих-то острых зубках. Голоса, крики, добродушная брань сливались в ровный шум, но время от времени гул голосов перекрывали причитания из отдельно стоящей избы, поднятой на бревнах:

Ни спрошу-то я, не спрошусь да

Я цюжова цюженина, да

Я цюжова цюженина, да

Я ни свой хлиб-от кушала, да

Я ни свой хлеб я кушала, да

Ни тибя я ли слушала, да

Не тибя я ли слушала, да

Я и слушала тятеньки, да

Я и слушала тятеньки, да

При последнём-то времицьке, да…

Время от времени слова перекрывались высоким, уверенным голосом:

– Так, Дуня, этот сундук сюда подвинь.

И румяна подай, что от Шемириады привезли.

Да прошу я у тятеньки,

Да у родимоей мамушки.

Да у родимоей мамушки

Да благословленья великого.

Да благословленья великого,

Да чиста сердца ретивого.

Да чиста сердца ретивого,

Да ваше-то благословленьице.

Да ваше-то благословленьице

Да очень мило и дорого.

Ивашку дёрнули за рукав, он обернулся:

– Что ещё?

Пришелец остекленевшими глазами уставился на теремок, и Ивашка, проследив за его взглядом, снисходительно объяснил:

– Не обращай внимания, традиция, однако. Бояны ведь издавна распевают: «Живёт моя зазноба в высоком терему…» А у нас, чай, не Европа какая-то, традиции чтим.

– А как она и петь успевает, и командовать сразу? Да ещё и голос меняет.

– Тю, диковинку нашёл. Да этих причиталок в каждой избе по три-четыре валика хранится. С тех пор как Эдька Сонов сын из Тмутараканского княжества свой агрегат привёз, «песнехран» называется, только ленивый им не пользуется. Он всё пытался его как-то по-иноземному назвать, «фонограф», что ли, только не прижилось.