Послеполуденная Изабель

Что бы ты стал здесь делать? Учить язык? Возможно, пытался бы получить carte de sеjour и работу? Ожидал бы, что я брошу мужа и начну новую жизнь с тобой, когда мои представления о тебе ограничиваются этими вечерними часами? Чарующие вечера. Страсть, которой мы оба предаемся в этой постели… все это бесценно. Потому что это редкость. Можно сказать, праздник. В отличие от долгого брака, в котором нет ни возбуждения, ни пылкости. Есть что-то другое, возможно, более глубокое, рутинное. Во всех супружеских парах, долго живущих вместе, угадывается подтекст.

У нас с Шарлем иначе: наши отношения не омрачены презрением. Мы о многом умалчиваем, чтобы не причинить друг другу боль. Это, mon jeune homme, и есть любовь. Возможно, уже не страстная любовь. Но все-таки любовь.

Мне хватило ума больше не задавать вопросов. Я ограничился лишь раскаянием:

– Прошу прощения за то, что повел себя как собственник. Мол, «почему не я?» и все такое.

Изабель коснулась моих губ легким поцелуем.

– Так мы будем счастливее, – сказала она.

Я старался не выглядеть слишком навязчивым в наш последний вечер.

– Завтра в это время я буду где-то в американском воздушном пространстве.

– А я буду сожалеть о твоем отсутствии. Буду очень скучать по тебе. Скажи мне, что ты найдешь возможность вернуться в Париж.

– Если я приеду на Рождество, ты, наверное, уже будешь носить малыша.

– На Рождество ничего не получится, независимо от беременности. Но, если ты приедешь весной… я вернусь в форму, и у меня будет няня, которая позволит мне улизнуть на пару часов, чтобы встретиться с тобой здесь.

Весна 1978 года. Через год. Она словно прочитала мои мысли:

– Год – это ничто. Наши вечера… они никуда не денутся. Они всегда будут частью нас.

Ее слова на прощание.

***

Утрата была для меня новым чувством, неизведанным до сих пор. Судья в Миннеаполисе, джентльмен, высеченный из эмоционального кремня: сухой, строгий, рассудительный в своей лаконичности. От клерка он требовал убедительности и скромности, и все это я ему предоставил.

Мы с ним были на одной волне, волне Среднего Запада. Он был скуп на похвалу, но меня, чьи годы становления прошли рядом с безучастным отцом, ничуть не смущало его каменное лицо. Летом в Миннеаполисе особенно влажно и душно. Отель мне подобрали простенький, без изысков. По вечерам я засиживался за работой допоздна, зачастую печатая отчеты до самого рассвета. Почти каждый день я совершал пробежки вдоль берега озера.