Эхо

Вообще-то у меня тоже имелись подозрения, и, хотя сегодня я прилетел, чтобы защитить жену, на душе у меня очень даже неспокойно.

На этом их разговор оказался исчерпан, оба понимали, что продолжать его они не в силах. Они словно боялись навредить себе же, хотя внешне это выглядело как разоблачение Му Дафу и Бай Чжэнь. Сперва они продолжали пить чай, но поскольку вечно пить чай они не могли, поэтому погрузились в молчание. Она взглянула на часы. Он произнес:

– Я привез две коробки чая, удобно будет пройти со мной, чтобы взять?

Она встала со своего места.

Он пошел оплачивать счет. Они поднялись на лифте. Вошли в номер. Освещение внутри было приглушенным, что создавало несколько интимную обстановку. Передавая чай, он случайно коснулся ее руки, оба, словно испугавшись чего-то, отпрянули друг от друга, коробки упали на пол.

– Хочешь им отомстить? – спросил он.

Она кивнула и тут же замотала головой. Он сгреб ее в объятия. Сама удивившись, она его не отстранила. Стискивая ее все крепче, он чуть слышно прошептал ей в самое ухо:

– Можно?

До мурашек лаская слух, его шепот будил желание.

Однако она ничего не ответила. На какое-то время она растерялась и впала в ступор, словно ее поместили в сильное магнитное поле с одинаково заряженными полюсами, тянувшими ее в противоположные стороны. Он приблизился, чтобы поцеловать ее. Она его остановила. Тогда он опрокинул ее на кровать, собираясь расстегнуть на ней блузку. Она крепко схватилась за ворот и попросила его остыть. И он остыл, сел рядом, уставился на нее. Тогда она разрешила ему раздеть себя, но с условием, что, расстегивая очередную пуговицу, он каждый раз должен будет отвечать на один вопрос. Он кивнул.

– Ты веришь, что они изменяли?

– Верю.

Он расстегнул первую пуговицу.

– Ты говорил, что она – любовь всей твоей жизни?

– Она первая мне изменила.

Он расстегнул вторую пуговицу.

– Получается, что потом ты будешь обманывать себя?

– Вся наша жизнь – обман.

Он расстегнул третью пуговицу.

– Ты хочешь уподобиться им?

– Мы будем квиты.

Он расстегнул четвертую пуговицу.

– А что мы скажем детям?

Его руки вдруг задрожали, следующую пуговицу он расстегнуть не смог, словно наткнулся на мертвый узел.

– Прости, – проговорил он, вытирая глаза, из которых вот-вот готовы были политься слезы.

Он заплакал, словно обиженный кем-то мальчишка, и пока он плакал, то одну за другой застегивал на ней только что расстегнутые пуговицы.

– Мы – не они.