Тирольский оборотень. Книга 1. На тропе волка

– А основное наказание понесет твой отец, как человек совершеннолетний, и не доглядевший за своим несовершеннолетним сыном. Я передам твое дело в противоборотнический департамент в Иннсбург. Андрэаса Кёлера и Катарину Кёлер выгонят из общины, лишат возможности жить в Ленере и воспитывать детей: тебя отправят в интернат, а младших в детский дом, – продолжает инспектор Хофлер, стоя у меня за спиной. – Ты этого хочешь?

Судорожно сглатываю. Она, может быть, и не блефует, с одной семьей в Ленере так и случилось, ещё до Бучнеровского закона.

Насколько сейчас всё ужесточилось, фиг его знает; лучше, наверное, зря не рисковать. А если она разозлится, то сможет подтасовать факты и припишет мне этих овец, тогда всё, крышка, и ни один австрийский суд не встанет на сторону оборотня.

– Нет, – тихо отвечаю я, опустив голову.

Пофиг мне на себя, хотя по слухам тюрьмы для оборотней ужасны, но семью я подвести не могу. От мысли, что мелких отправят в детдом, у меня до боли сжимается сердце.

– Пусть я всё понесу, я же нарушил, а отец и братья тут ни при чем, – так же тихо добавляю я, сжимая кулаки.

– Тогда спускай штаны и ложись на фолтэбанк, – неожиданно велит она.

Мне кажется, что я ослышался. Я поворачиваю к ней голову – у неё в руках вдруг откуда-то взялись самые настоящие розги. Нервно сглатываю.

– Ты же хотел получить наказание, как несовершеннолетний? – усмехается она. – Так что вперед, – и она машет розгами в сторону горизонтального фолтэбанка.

Противный холодок пробегает по моей спине. Медленно поднимаюсь со стула и иду к фолтэбанку. Сердце заходится в бешеном ритме. Я, конечно, получал ремнем по попе от отца, но это было давно, в детстве, никто посторонний не бил меня. Ну, кроме того раза на Рождество. А сейчас-то я уже взрослый, чтобы меня воспитывали розгами. Чувствуя себя крайне ужасно, я всё же расстегиваю ширинку и спускаю немного джинсы, разуваюсь. От стыда у меня краснеют щеки.

– Трусы тоже снимай, будешь получать по голой заднице, – не без удовольствия произносит она.

Отворачиваюсь от неё, спускаю трусики и, со страхом косясь на металлические крепления по периметру, покорно ложусь животом на черную кушетку фолтэбанка. От прикосновение голым малышом к холодной кожаной обивке у меня мурашки бегут по всему телу. Я кладу голову на одну руку, а второй прикрываюсь. Слышу, как Хофлер подходит ближе ко мне, и мое сердце замирает. Но она пока не бьет меня.