Сказка города Жє

Прозрачные и молодые.

Она скинула пальто на пол, мимо Юры прошла, встала напротив зеркала. Камни будто светились на матовой коже. В них вспыхивали искрами пузырьки воздуха, бродили какие-то тени.

– Юр, – позвала Леся, – посмотри, Юр.

– На что? Еще одну цацку «подари-или»? Чем ты хвастаешься-то, дура? Хоть бы золото дарили, а так – стекляшки.

– Юр, я тебя обманула. Я его на барахолке за три гривны купила. Оно мутное было. А теперь как новое.

– Врать-то научилась. Мама права была.

– Юр, я не вру! – в зеркале было видно его жирную спину – к вечеру Юра надел майку, – и экран компьютера – какой-то ролик мелькает или клип.

 – Я их купила вчера! Бусы!

– Купила… – он наконец-то повернулся. Нижняя губа масляно оттопырена, глаза – как у маминого щенка Люцика, глупые и упрямые, вишнями. – Хозяйка звонила. Пора за месяц рассчитаться – на неделю задерживаем. Где жить будем? У твоей мамы в хлеву?

– Зарплату задерживают, Юр. Я еды принесла – хлеб там, макароны сейчас сварю. Кольцо пришлось…

– А потому что на таких, как ты, все ездят, кому не лень! Если бы ты хоть увольнением пригрозила…

– Так уволят.

Филологов без работы – полно.

Он вздохнул, рукой махнул. Леся постояла еще немного, подняла пальто, побрела умываться и приводить себя в порядок.

А если бы это и правда был подарок, самый настоящий подарок, просто так? Если бы кто-то дал ей украшение только потому, что оно подходит под цвет глаз и кожи? Увидел бы на прилавке и купил, хоть на последние, хоть на предпоследние? И знать – всегда, каждую минуту – он решит все, не бросит, не отвернется, рукой махнув, не оставит наедине с голодом, с бездомностью.

И чтобы дворик бы свой, ну и что – пень? Ну, торчит, но Михась выкорчует, он сильный, Михась, рукастый, выжжет трухлявые корни, топором изрубит, только чтобы ей угодить.

Михась?

Какой еще Михась? Юра, Юра, конечно.

Только вот шершавые руки. Щеточка усов. Сонечко мое. Кохана моя. Янтарь на шее.

Леся заснула на кухонном диванчике над чашкой пустого «чая» – заваренных кипятком листиков земляники – и надкусанным куском белого хлеба, щедро намазанным спредом.

***

Все затекло, и Леся проснулась в шесть часов от боли в отлежанной руке. Юра еще храпел, за окном пузырилась дождливая серость, китайский будильник на буфете отсчитывал секунды, вяз в них, путался. Тик-так. Так-тик.

Как провожала – не плакала. Улыбалась. Бабы выли, соседка валялась, волосы выдирала, каталась по двору, блажила, мужики мялись, отворачивались.