Любовь к жизни (сборник)

 – Я замесил хлеб, и мне совсем не хочется, чтобы тесто село. Вдобавок у меня начали замерзать ноги.

Остальные мужчины тоже разными способами продемонстрировали свое нетерпение.

– Но веревка, Кид. Она совсем новая. Уверен, что твои хлебы не настолько тяжелые, чтобы тащить их с ее помощью.

Беттлз огляделся, а отец Рубо, до которого только сейчас дошел юмор ситуации, прикрыл улыбку рукой.

– Нет, Лон. Эта веревка предназначена для человека. – При случае, Мэйлмют Кид мог говорить весьма веско.

– Для какого человека? – У Беттлза вдруг проснулся личный интерес.

– Для второго.

– Кого ты под этим подразумеваешь?

– Послушай, Лон, и ты, Беттлз. Мы тут обсудили проблему, возникшую между вами, и пришли к единому мнению. Нам понятно, что у нас нет права остановить вашу схватку.

– Это правда, дружище!

– Да мы и не собирались. Но вот что мы можем сделать – и сделаем обязательно! – так это устроить так, чтобы ваша дуэль осталась единственной в истории Сороковой мили, и чтобы об этом узнал каждый, кто ходит по Юкону вверх и вниз.

Лон недоверчиво улыбнулся, потом его лицо просветлело.

– Отсчитывай шаги, Давид. Пятьдесят шагов. Отлично. И будем палить, пока кто-нибудь не упадет на землю. Им совесть не позволить сделать то, что они обещают. Ты же понимаешь, что янки, как всегда, блефует.

С довольной улыбкой на лице он повернулся, чтобы отойти, но Мэйлмют Кид остановил его.

– Лон, ты давно знаешь меня?

– Давно.

– А ты, Беттлз?

– Пять лет будет на половодье в следующем июне.

– И за все это время, я хоть раз нарушил свое слово? Может, ты слышал об этом от кого-нибудь?

Оба мужчины отрицательно покачали головами, явно пытаясь понять, что стоит за словами янки.

– Тогда как вы считаете: мое слово крепкое?

– Как твои кости, – подтвердил Беттлз.

– Как надежда добраться до райских кущей, – согласился с ним Лон Макфейн.

– Послушайте! Я, Мэйлмют Кид, даю вам слово – а вы оба понимаете, что это означает, – тот человек, которого не застрелят, через десять минут после поединка будет болтаться на веревке. – Он отступил назад, словно Понтий Пилат, умывший руки.

Повисла тишина, мужчины Сороковой мили молчали.