Морской волк

Я не должен терять ни одного глотка, ни одного движения, если желаю использовать возможно лучше свое брожение. И вечная тишина, которая надвигается на меня, не будет ни легче, ни тяжелее от того, приносил ли я себя в жертву или проявлял свой эгоизм, пока я ползал на земле.

– Значит, вы индивидуалист и материалист, а следовательно, гедонист[29 - Гедонизм – наслаждение жизнью.].

– Громкие слова! – улыбнулся он. – Кстати, что такое гедонист?

Он одобрительно кивнул, выслушав мои объяснения.

– И кроме того, – продолжал я, – вы, значит, такой человек, которому даже в мелочах нельзя доверять, если к ним примешивается эгоистический интерес?

– Наконец-то вы начинаете понимать! – воскликнул он весело.

– Вы человек, совершенно лишенный того, что люди называют моралью?

– Вот именно.

– Человек, которого нужно всегда бояться?

– Совершенно верно.

– Так, как боятся обыкновенно змеи, тигра или акулы?

– Теперь вы знаете меня, – сказал он, – и знаете таким, каким вообще меня знают.

Меня и называют Волком.

– Вы чудовище, – смело добавил я. – Калибан, ссылающийся на Сетебоса[30 - Калибан – чудовище в образе человека, выведенное в трагедии Шекспира «Буря» и в поэме английского поэта Роберта Браунинга, где Калибан противопоставлен светлому духу – Сетебосу.] и действующий по своей прихоти и капризу.

Он нахмурился при этом намеке. Видимо, он не понял, и я догадался, что он не читал поэмы про Калибана.

– Я как раз читаю теперь Браунинга, – признался он. – Это чтение довольно трудно для меня. Прочел я маловато, а уже запутался.

Чтобы не утомлять читателя, скажу только, что я тотчас же достал из его каюты книгу и прочел ему вслух «Калибана». Он был в восторге. Примитивное мышление и упрощенное отношение к вещам были вполне понятны ему. Он неоднократно прерывал меня своими комментариями и критикой.

Когда я закончил, он заставил меня прочесть поэму во второй, а затем и в третий раз. Мы увлеклись спором о философии, науке, прогрессе и религии. Он выражался с угловатостью, свойственной самоучке, но с уверенностью и прямотой первобытного ума. В самой простоте его доказательств была сила, и его материализм был несравненно убедительнее, чем хитросплетенный материализм моего друга Чарльза Фэрасета.