Целую, твой Франкенштейн. История одной любви

У его второй жены начисто отсутствовало воображение, зато она неплохо готовила. Ее дочь Джейн рьяно принялась изучать сочинения моей матери и поменяла свое имя на Клер. Я ее не осуждала. Каждый имеет право измениться. Мы те, кем себя считаем. Когда отец заподозрил неладное, Джейн-Клер стала связным между мной и Шелли. Мы оба души в ней не чаяли, и, когда настало время покинуть отчий дом на Скиннер-стрит, было решено бежать втроем.

Звезды в небе, словно бесчисленные шансы. Четыре утра. Мы крадемся в войлочных тапочках, держа ботинки в руках, чтобы не разбудить отца.

Впрочем, сон его особенно крепок после опиумной настойки, которую отец принимает от малярии.

Помню, как мы мчались по улицам просыпающегося города. Вот и экипаж. А рядом, словно ангел без крыльев, нервно расхаживал бледный Шелли. Он обнял меня, зарылся лицом в мои волосы, прошептал мое имя. Наш скромный багаж погрузили в карету, но я внезапно отпрянула от Шелли и, снедаемая угрызениями совести, побежала домой, чтобы оставить отцу записку на каминной полке.

Я не хотела огорчать его. Конечно, я обманывала себя: я не желала огорчать отца, не предупредив его об этом в записке. Нашу жизнь определяют слова.

Кошка ласково потерлась о мои ноги…

Я уже мчалась обратно, быстрее и быстрее. Шляпка, подвязанная лентами, съехала на спину, во рту пересохло. Взволнованные и усталые, мы, наконец, тронулись в путь. Гнали на курьерских лошадях к Дувру; одуревшие от морской болезни плыли на боте в Кале.

А потом – моя первая ночь в объятиях Шелли, в крошечной комнатке в темной гостинице. С улицы доносился грохот колес по булыжной мостовой, но мое сердце билось громче.

Это история любви.

Добавлю, что супруга отца вскоре отправилась за нами в погоню и умоляла Джейн-Клер вернуться. Думаю, мачеха была рада от меня избавиться. Шелли подводил нас с Клер к ее матушке вместе и по отдельности, горячо споря о любви и свободе. Вряд ли слова убедили мачеху, просто она изрядно утомилась и, наконец, пожелала нам доброго пути.

Шелли торжествовал. Мы находились во Франции – родине Великой французской революции! Здесь возможно все!

Однако вскоре стало ясно, что возможно не так уж много.

Путешествие давалось с трудом. Одежда изнашивалась. Париж оказался грязным и дорогим. От дурно пахнущей еды болели животы. Шелли жил на хлебе и вине; я позволяла себе еще и сыр. Мы нашли ростовщика, у которого Шелли одолжил шестьдесят фунтов.