Утраченный воздух

А Бальш подал жалобу Инзову, называя своего противника «убийцей» и требуя соответствующего наказания. Сцену примирения описывает инспектор Кишинёвской семинарии Иван Халиппа в книжечке «Город Кишинёв времён жизни в нём Александра Сергеевича Пушкина», изданной в типографии Шлиомовича в 1898 году. Мне удалось найти её в отделе редких книг Национальной библиотеки Кишинёва. Интересно, что в 1938 году в Бухаресте в архивах семьи Бальш исследовательница Е.М.Двойченко-Маркова обнаружила черновик этой жалобы.

Самым видным из молдавских бояр, бежавших в Кишинёв, был Иордаки Росетти-Рознован. Смарагда Богдан была с ним в родстве. Его сын Николай, получивший образование во Франции и Германии, вернулся переполненный либеральными идеями. Его отличала страсть к чтению, в имении отца в Стынке на правом берегу Прута, напротив Скулян, была собрана лучшая в Молдавии библиотека. В Кишинёве у Николая Рознована собиралась молодёжь, любившая потолковать о политике.

Без Пушкина эти встречи обычно не обходились.

Поэт не гнушался общением и с простонародьем. В силу живости нрава и неуёмного любопытства он получал удовольствие, заглядывая на базар в нижнем городе, неподалеку от места своего проживания, там мог он наблюдать дух народный:

Люблю базарное волненье,

Скуфьи жидов, усы болгар,

И спор и крик, и торга жар,

Нарядов пёстрое стесненье.

Люблю толпу, лохмотья, шум —

И жадной черни лай свободный.

Кстати, о скуфьях.

Пушкин по приезде предстал перед наместником в ермолке, которую поменял здесь на красную феску (такие носили турецкие евреи). Примечательно, что А.Н.Вульф, побывавший у Пушкина 16 сентября 1827 года в имении его матери, застал поэта в халате и «молдаванской красной шапочке», т. е. в кишинёвской красной феске, которую он сберёг как память о Бессарабии. Как видите, она ему не надоела и он не считал зазорным её носить. Привычку сидеть на диване «по-турецки» он тоже перенял у молдаван.

В Кишинёве в эту пору русский язык ещё не внедрился, хотя пришлое чиновничество вело делопроизводство на государственном языке, военные низших чинов тоже говорили по-русски. Но в офицерской среде в ходу был французский язык. Пушкин даже жаловался в письме брату Лёвушке на то, что забывает язык («с моими конституционными друзьями я скоро позабуду русскую азбуку») и просил писать ему по-русски.