Ной

Счастлив тем, что может, казалось бы, самое простое и обыденное: вдыхать воздух, жмуриться от утреннего солнца, подставлять руки под струи дождя… И только стоя на узкой грани, отделяющей живое от неживого, он, наконец-то, начинает осознавать, каким несказанным богатством обладает, и как страшно и одновременно легко его потерять.

Лес, молчаливо обступивший два счастливо избежавших неминуемой гибели человеческие существа, похоже, совсем не радовался их возвращению с того света. Колючие ветки сосен, мелкий кустарник и даже старые, уже сгнившие от времени пеньки изо всех сил старались либо колюче хлестнуть, либо побольнее ударить бегущих, не разбирая дороги, женщину и девочку.

Анна, словно в беспамятстве, крепко схватив за руку Саррочку, пробиралась через бурелом, не замечая, что ее платье разорвано, а туфли потеряны. Ею овладело неведомое доселе чувство дикого животного, которое стремится уйти как можно глубже в чащу, подальше от своих преследователей. Каждый шорох, каждая случайно треснувшая ветка заставляли её вздрагивать всем телом и бежать, бежать, чтобы скрыться от ужаса, который только что довелось пережить.

– Тётенька, – Саррочка, похоже, совсем выдохлась, но старалась не показать виду, – куда мы бежим? Ты знаешь?

– Нет, деточка, – Анна была уже не в силах обманывать ни себя, ни ребёнка. – Мы просто сейчас убежим с тобой далеко-далеко. И нас никто не найдёт.

– Тётенька! – детский голос был слаб и жалобен. – А давай мы с тобой посидим немножко, а потом опять пойдём.

Только чуть-чуть. У меня очень ножка болит.

– Ну-ка покажи свою ножку, – Анна с трудом вернулась из своего безумного забытья и присела на корточки рядом с ослабевшей от всего пережитого девочкой. – Давай-ка я посмотрю, поцелую, и всё пройдёт! Ну, что ты, маленькая, что ж ты плачешь? Тебе больно? – женщина нежно погладила вздрагивающие плечики девочки.

– Мне так же мама всегда говорила, – пролепетала Саррочка, – а теперь, теперь… – крохотная спинка сотрясалась от рыданий.

– Знаешь, они все когда-нибудь поплатятся за это, – ненависть, словно кипящая смола, залила душу Анны.

 – Ох, как они поплатятся! Хотя за твои слёзы ещё не придумано такой цены, но они поплатятся, вот увидишь. За каждого убитого. И страшна будет для них Божья кара!

И снова в этом перевёрнутом мире не любовь, а злость дала женщине уверенность в себе, превратив её из испуганного животного в спокойного и даже, как ни странно, способного здраво рассуждать человека.