Ной

 – Гасцей, нiяк, прымаеш? – бросил он как бы невзначай, не преминув при этом цепко пронаблюдать за реакцией сильно струхнувшей женщины.

– Якiя госцi? – вскинулась Оксана. – Гасподзь з табой, Прохар, не да гэтага, сам ведаеш!

– Сам-то ведаю, – самодовольно хохотнул полицай. – Сам-то я ведаю yсё, – и совершенно без всякого перехода завопил: – Кажы, курва, каго хаваеш!

– Ды што ж гэта, – в ответ тоже чересчур громко заголосила Оксана. – Што ж гэта такое, людзi добрыя?! Жыву адна, муж даyно памёр. Ледзь-ледзь перабiваюся без усялякi дапамогi, мала мне бед, цi што? Дык яшчэ i не вядома y чым абвiнавачваюць? Якiя госцi, Проша, аксцiся! Сам зiрнi, усе шчылiны правер.

Знойдзеш чаго, можаш гэты момант мяне прыстукнуць.

– І прыстукну, а тое чаго ж! – опять сменил свой звериный рык на мнимую весёлось Митрич. – А ну, паказвай сваiх гасцей, кажу, па добраму! А то…

Не надеясь, видно, что Оксана сама выведет кого-то, он, словно волк в загоне, заметался по хате, открывая двери и переворачивая попадавшуюся ему на пути нехитрую мебель.

Сам процесс ночного обыска доставлял ему, очевидно, несказанное удовольствие, иначе чем можно было объяснить то, что стремясь разоблачить неизвестного врага, Прохор сорвал даже одеяло и подушку с кровати хозяйки и с видимым наслаждением растоптал высокую перину до такой степени, что пух, подобно зимнему инею, скоро украсил не только пол, но и подоконники в хате.

– Пiць трэба менш, Проша,– тихо, с трудом сдерживая готовую выплеснуться наружу ненависть, проговорила Оксана.

 – Гэта табе па п'янцы нехта прымеркаваyся, а ты па маю душу на ноч гледзячы завалiyся.

– Па п'янцы кажаш? – угрожающе прошипел Митрич, приблизив свою морду к лицу хозяйки настолько, что у последней чуть с души не своротило от запаха застарелого перегара, исходящего из пасти полицая, который, и впрямь, не просыхал последнюю пару дней. – Малi бога, дурнiца, каб гэта, як ты кажаш, мне здалося!

– Ды што ты, Проша, насамрэч! – Оксане отступать было некуда, и она, зная приверженность Митрича к спиртному, решила сделать главную ставку.

 – Што ты як не родны-то! Давай вып'ем цi што, пасядзiм як людзi. Праца y цябе цяжкая, нервовая, не адны, так iншыя забiць могуць. Адна самагонка-то i ратуе.

– Ды ты чаго гонiш, дурнiца?! – заревел было Митрич, однако предыдущих децибел в его голосе как не бывало. – Чаго малоцiш, мова без костак! Немцы-то чаго мне зрабiць могуць? Я ж iм верай i праyдай.