Убийство из-за книги

Он превратился в мишень для плоских шуток любого, кто привык лишь трепать языком, с тех пор, как книга этой женщины, написанная еще до смерти Фреда, отправилась в набор, – по слухам, уже через несколько недель после его похорон.

Забавно, что закон о клевете, который так легко призвать на помощь по самому пустячному поводу, пока человек жив, ничуть не возражает против нанесения ущерба репутации после смерти. Барбара Бендикс обобрала Фреда, отняла у него личную жизнь, достоинство и славу. Разумеется, те, кто был близко знаком с ним, знали о его симпатичных молодых приятелях.

Возможно, не все, ведь мужчины глупы, когда речь заходит о постельных делах, – глупы до неприличия, подумал Сол со смирением затворника. Безусловно, кое-что из написанного Бендикс о привычках Фреда могло вызвать изумление у публики. Но ведь о человеке судят по его делам, а не по поведению в личной жизни, особенно если он жил тихо и никому не делал зла.

Так что же символизирует Барбара Бендикс? Само собой, общенациональное хобби – низведение до уровня серой массы каждого, кто хоть немного возвышается над ней.

А для «Берри и Майклз» – власть больших продаж и больших денег на рынке.

Сол вздохнул. Интересно, пытался ли Брайан Берри хоть когда-нибудь разобраться в своих чувствах, публикуя эту дикую чушь? А если бы Фред Маннерз был автором «Берри и Майклз», неужели Брайан все равно согласился бы издать пасквиль Барбары Бендикс? Вполне возможно. Не стоит питать иллюзий насчет издателей, а Брайан при всем своем обаянии умел быть безжалостным, когда наступали трудные времена.

Не то что его отец – тот был джентльменом во всех смыслах слова.

И вот теперь Брайан стал изгоем. Его не спасли ни обаяние, ни жестокость. Акционеры предпочли ему деньги.

Сол Мердок позволил себе на минуту погрузиться в приятные размышления о людской глупости. И вдруг еще одно знакомое лицо без приглашения всплыло перед его мысленным взором. Нежное заостренное личико, загадочная улыбка, подбородок, опирающийся на две ладошки.

Тилли Лайтли. Тилли Лайтли, какой он знал ее двадцать лет назад. Он нахмурился. Тилли Лайтли, хорошенькая, как картинка, и черствая, как сухарь. Как он мог так сглупить?

Бог свидетель, друзья пытались образумить его. Но он уже был очарован всем сразу: порхающей неуловимостью тонкого тела, цепкостью хищных маленьких рук, нездешней своенравностью, которая прикрывала, словно ширмой, непоправимо заурядный ум.