Вышибала

Дождливая мгла полнится прелой сыростью улицы, бензиновой гарью и, как мне кажется, едва уловимым смрадом сжигаемой плоти.

Я привычно осматриваю свое отражение в зеркалах фойе. Для завсегдатаев «Глубокой глотки» я наверняка выгляжу устрашающе. Выпирающий квадратный подбородок, широкие скулы, бритый наголо череп в мелких шрамах. Шесть с половиной футов роста, триста фунтов живого веса и кулаки чуть меньше баскетбольных мячей. Все-таки двенадцать лет профессионального бокса накладывают свой отпечаток. Если бы на том проклятом поединке в «Мэдисон-холле» промоутер турнира не подложил мне такую свинью, то я наверняка боксировал бы и поныне.

Тем временем к входу подкатывают первые машины.

– Черт тебя дери, Фил!

– Фил, привет!

– Как ты всех нас затрахал, Фил!

Публика у нас – законченные подонки без прошлого, настоящего и будущего. Бездельники, существующие на вэлфер. Этого пособия, которое им выплачивает штат, вполне хватает не только на жизнь, но и на визиты в «Глубокую глотку». Наблюдая стриптиз в окружении таких же неудачников, они ощущают себя вполне успешными джентльменами, а не тем законченным дерьмом, каковым на самом деле и являются.

Да и алкоголь тут едва ли не самый дешевый во всем Бейсин-сити.

А вот и наша Кейт, двадцативосьмилетняя девушка с силиконовой грудью и уставшими глазами. В стриптизе она с пятнадцати лет, премудрости этого ремесла знает не хуже, чем я – тонкости бокса. Кейт никогда не начинает шоу раньше чем через полтора часа после открытия заведения. Ни один мужчина, придя с промозглой улицы в тепло бара, не начнет сразу засовывать в трусики танцующей стриптизерши свои захватанные пятерки и десятки.

Для этого ему необходимо как следует пропитаться атмосферой порока, тягучей и сладкой, как облако сливочного мороженого.

Сегодняшний вечер начинается так же, как и сотни подобных. Негромкий, пока еще трезвый гомон мужчин, мелодичное позвякивание посуды, дружеские похлопывания по плечам, вопросы, восклицания…

Я по-прежнему стою у входа, контролируя одновременно улицу и бар, который мне прекрасно виден через зеркала фойе.

Публика потихоньку наливается спиртным. Реплики звучат громче, шутки становятся все раскованней, жесты – развязней.

Наконец динамики на стенах тяжко вздрагивают, и замкнутое пространство заполняется щемящим золотым блюзом. Томно вздыхает тенор-саксофон, чувственно вздрагивает перкуссия, вкрадчивый контрабас шелестит, словно шелковое белье девственницы.

На танцполе появляется Кейт.