Павлик

Но вместе с тем вы при всем своем желании и в отпуск-то сразу сорваться не можете с бизнесом этим, и свободы-то личной, – Павлик хитро прищурился, – у вас никакой, по большому счету, и нет! А если уж совсем откровенно, то у вас точно такое же рабство, как и у всех вокруг. Только цепи, – он мотнул головой в сторону панорамы за огромным окном, – из золота… Но это же, если разобраться, один хрен, на чем сидеть: как кот пушкинский, на золотой цепи, или, как узник в подвале чеченском, – на ржавой и стальной… А потом, – он слегка нахмурился, – вы-то ладно еще, какая-никакая свобода имеется все же за счет положения вашего.

А на остальных гляньте, на людей нормальных и обычных. Я, знаете, недавно о чем думал? – Игорь Сергеевич с улыбкой покачал головой, но Павлик этого даже не заметил. – Тут не просто рабство, а вообще безнадега получается… Сами смотрите, – он начал загибать пальцы на руке, – работа – восемь часов, обед – один, итого – девять. На работу – час, с нее – час, и это минимум. Если кто в пробках стоит, и считать нечего: по любому три часа в день – навылет. Таким макаром, двенадцать-тринадцать часов в день вынь да положь, чтобы пайку свою у дяди доброго получить. На сон восемь накинем, в среднем если считать, плюс-минус, – Павлик секунду что-то прикидывал в уме. – Итого у нас с вами двадцать один – двадцать два часа в сутки ушли, чтобы на добрых людей ишачить… А в остатке что? Пара–тройка часов на себя? А дети там, жена, муж… Постирать, сготовить, убрать что-то… Я вот, Игорь Сергеевич, как считать начал, чуть не охренел напрочь!. . А однажды летом из-за города ехал: утро, пробка, машины ползут – не едут… Так я те тридцать кэмэ до Москвы два часа тащился, хотя ни аварии не было, ни ремонта какого. И ведь так каждый день люди в колесе безнадежном этом крутятся! Вот я и начал прикидывать: четыре часа – на дорогу, девять – работа с обедом, семь – сон. И в сухом остатке – двадцать часов каждый божий день коту под хвост улетает! А на себя, если по-честному считать, так и вообще не останется ничего. И вот так жизнь целая пролетает! А в лица смотрю в эти, в машинах которые, – Павлик помрачнел, – а там людей-то и нет… Так, роботы какие-то, даром что живыми кажутся. Глаза потухли, лица мертвые, серые. И понять можно: это ж конвейер натуральный, он из кого хошь зомбака сделает…

Игорь Сергеевич протестующе взмахнул рукой:

– Ну, Павел, это вы уж краски сгустили! Ведь каждый сам свою судьбу творит, хочешь – поменяй работу, место ищи, занятие.

– Ага, поменяй.