Павлик

 – Они же всех своих сотрудников так называют: святой отец, мол! А какой он святой отец, скажите на милость? Вот у нас к нему эта кликуха, уж извините, и приклеилась – отец Фармазон.

Игорь Сергеевич размял шею, сложил руки «домиком» и изрек задумчиво:

– Час от часу не легче… И что он, отец Фармазон ваш?

– А с чего это он мой? – тут же немного взбудоражился Павлик. – Он не мой вовсе, а свой собственный, вообще-то. Или церковный, если уж рассуждать начать…

Его собеседник с примирительной улыбкой пошел на попятную:

– Да бог бы с ним! И что он, отец Фармазон-то этот?

– Да мы с ним один раз схлестнулись, как раз про бессмертие спич и зашел.

Про душу, бога и прочие абстракции. Я его в лоб тогда и спросил: а что это такое – душа? Объясни, говорю, святой отец, мне неразумному! Вот он и начал мне сиськи мять… Ну не мне, конечно, – Павлик чуть смутился и виновато поглядел на Игоря Сергеевича. – Вы меня за жаргон уж извините, – милая же улыбка получалась у него в такие моменты, искренняя, – привык так, не выбирая слов особо.

К Игорю Сергеевичу вернулось его обычное благодушное состояние, он со смехом замахал на юношу руками:

– Да бросьте вы, Павел, расшаркиваться. Продолжайте лучше про отца Фармазона этого.

– А что тут продолжать-то? Тут и продолжать нечего: мял он сиськи, мял, но по существу-то ему сказать абсолютно и нечего! Все про вечное мне рассказывал, про нечто этакое, невещественное!.. А я ему – давайте, знаете ли, святой отец, без «воды» этой вашей! Вы мне конкретно скажите: что это такое – душа, про которую вы в храме своем прихожанам вещаете? Так он полчаса мне про невещественное и непознаваемое и расписывал, но, кроме как про то, что вечная она, душа то есть, так ничего толком сказать и не смог.

А потом еще и про их батюшку брякнул – помер недавно батюшка у них. Я его опять в лоб спрашиваю: каким макаром батюшка умер, если он, батюшка, в смысле, – душа вечная?

– И? – Игорю Сергеевичу разговор опять стал явно интересен.

– А что – «и»? – Павлик широко взмахнул рукой.

 – Тут он вообще в лужу сел, после вопроса этого моего. Не, говорит, так-то если рассуждать, то оно, конечно, живой, дескать, батюшка-то. А я ему опять: так жив он или помер?!

– А он что? – хозяин кабинета улыбался и вовсю получал от беседы нескрываемое удовольствие.

– Да ничего, – Павлик опять махнул рукой, – снова начал ужом на сковороде елозить. Я уже ему – совсем прямо, как к стене припер, чтобы уж ни в сторону, ни назад.