Сквозь слезы. Русская эмоциональная культура

Сходство перечисленных «повестей» позволило определить и их генезис: вероятнее всего, они восходят к однотипной «протокольной» справке о преставлении того или иного князя, часто расширявшейся кратким упоминанием о плаче, которая постепенно стала дополняться панегириками и наконец превратилась в близкий житийной литературе независимый «рассказ о событиях, непосредственно предшествовавших кончине князя»[59 - Там же.]. А. П. Толочко также отметил, что княжеские панегирики в КЛ комбинируются из более ранних, за счет чего «каждый новый князь оказывается воплощением своих предков и предшественников»: «летописная повесть об убийстве Андрея Боголюбского черпала материал из описания убийства Игоря Ольговича, панегирик Роману Ростиславичу – из панегирика Мстиславу, похвала Давыду – из образов Игоря Ольговича, Андрея, Мстислава и Романа»[60 - Толочко А.

П. Указ. соч. С. 32.]. Такие рассказы стали насыщаться, конечно, и плачами, что послужило причиной появления в КЛ целых циклов из них.

Еще задолго до описания смерти в КЛ иногда приводятся молитвенные и покаянные плачи князей, демонстрирующие их «„умилительную“ чувствительность»[61 - Еремин И. П. Указ. соч. С. 83.]. Давыд Ростиславич и Андрей Боголюбский, например, молились, плачас? ? гр?с?хъ своихъ, слезы от очью испуща? (1175 г.)[62 - Киевская летопись / Изд. подгот. И. С. Юрьева. 2?е изд. М., 2017. С. 431 (стб. 206в).]; и слезами ?блива? лице свое (1197 г.)[63 - Там же. С. 569 (стб. 241г).

]. В обоих случаях слова плакатис? и сльзы совмещаются в одном контексте, при этом первое характеризует покаяние, а второе – молитву. Ростислав Мстиславич причащался, слезами ?мыва? лице свое <…> и стонание ? срд?ца своего испуща?, и «производил столь умилительное впечатление, что все окружающие его»[64 - Еремин И. П. Указ. соч. С. 87.]не можаху оудержатис? ? слезъ (1166 г.)[65 - Киевская летопись… С. 361 (стб. 189б).]. Эти плачи отличаются от молитвенных в ПВЛ «агиографической ретушью»[66 - Еремин И. П. Указ. соч. С. 92.]: например, прописываются детали – лицо и глаза плачущего.

Следующий плач – предсмертный. Игорь Ольгович, предчувствуя готовящееся на него покушение, «ничего не предпринимает, чтобы предотвратить опасность <…> отправляется в церковь монастыря святого Федора и здесь, вздыхая и проливая слезы, ищет утешения в благочестивых размышлениях и молитве»[67 - Там же. С. 85.]. То же самое делает Андрей Боголюбский.