Джек Харт

С отцом они познакомились в Москве, когда мама училась в Московском государственном институте международных отношений – МГИМО. Мечтала стать дипломатом и уехать в Англию. Позже отец рассказывал мне, как долго ухаживал за Мери, так он нежно звал маму – Мехрибан. Её родители не решились отдать свою единственную дочь за иностранца, но отец, как военный стратег, обаял родителей Мехрибан своим прекрасным турецким языком. В молодости отец служил в Турции, выучил турецкий язык, а турецкий и азербайджанский, они почти идентичны…

Во время знакомства отец служил аккредитованным военным атташе Великобритании в Москве.

Тогда ещё был Советский Союз. Очень часто в МГИМО отца приглашали читать лекции для студентов, так как у него уже был опыт преподавания на военной кафедре Кембриджского университета. На одном из семинаров отец заметил красивую девушку восточной внешности. Отцу было уже за сорок, но, как он сказал, с первой встречи влюбился в Мери, как шестнадцатилетний мальчуган. Так встретились мои родители.

После распада СССР отца, по его инициативе, направили в Азербайджан, там он продолжил службу в посольстве Великобритании в Азербайджане. Через год родился я. Мне исполнилось пять лет, когда миссия отца в посольстве закончилась, и мы уехали в Лондон.

После смерти мамы отец впал в депрессию. Много пил. В дальнейшем он так и не женился ни на какой другой женщине, боясь оскорбить память Мери. Да, возможно, это слишком консервативный подход к жизни, его поступок походил на средневековый рыцарский жест, но в этом-то и заключалось вся суть и характер династии Хартов.

Рассказывая об отце, я вспомнил, как видел его сверху, из астрала, сидящим в клинике в обреченной позе, но с надеждой, что его сын откроет глаза и обнимет его. Там, по ту сторону мира, эти чувства ощущались особенно остро, мне было очень больно видеть родного человека, переживающего предсмертное состояние сына. От воспоминаний у меня на глазах выступили слезы, но я сдержал нахлынувшие эмоции и продолжил рассказывать:

– Две души находились друг против друга, а посередине лежало моё тело, как пропасть между двумя мирами.

Я долго смотрел на отца и хотел крикнуть ему: «Отец, вот он я, твой сын, я здесь, я жив! Посмотри на меня». Меня одолевало даже чувство ревности, что отец так сильно переживает за мёртвое безжизненное тело, а я, как суть, наблюдаю за этой несправедливой сценой и ничего не могу изменить.