Империя вампиров

– Меня зовут Талон де Монфор, я серафим охоты, – с резким элидэнским акцентом представился худой. – Ты станешь ненавидеть меня сильнее шлюхи, что исторгла тебя из своего чрева, и сильнее дьявола, поместившего тебя туда.

Я пораженно глянул на своего наставника, затем на Халида. Талон был серафимом охоты, вторым по чину угодником в Ордене, но отзываться в таком тоне о моей мама я бы этой сволочи не позволил.

– Моя мать не бы…

Хрясь! Трость Талона ударила мне по ногам.

– Ай!

– Во время испытания ты будешь говорить, когда к тебе обратятся.

– Oui, – выдавил я, растирая бедро.

Хрясь!

– Что – oui, ты, неженка и скотоложец, любитель свинок?

– O-oui, серафим Талон, – задыхаясь, ответил я.

– Замечательно. – Худой глянул на Серорука, на прочих люминариев. – Можете занять свои места на трибунах, мои братья и сестры во Спасителе. Сегодня стужа, но мы быстро управимся. К концу часа либо завершим испытание, либо справим похороны.

Тут я слега побледнел, но мой наставник лишь похлопал меня по плечу:

– Не бойся.

Вместе с Халидом и Шарлоттой Серорук двинулся к трибунам. Аргайл помог архивисту Адамо: опершись о железную руку кузнеца, старик медленно шаркал прочь со звезды. Шепчущий ветер бросал мне в лицо волосы; сестра Ифе осталась стоять рядом с серафимом, держа в руках деревянный ларец. Тощий угодник взирал на меня, словно филин, приглядывающийся к особенно сочной мышке, а я смотрел на трость у него в руке, как на готовую укусить гадюку.

– Что ты знаешь о зачавшем тебя холоднокровке, сопляк? – спросил Талон.

Вопрос застал меня врасплох. Во-первых, я не знал, что ответить. Во-вторых, от мысли о матери меня охватило негодование. Все эти годы она предупреждала меня о голоде, но ни словом не обмолвилась о том, кто я такой. Должно быть, стыдилась своего греха. Но ведь могла же как-то намекнуть…

– Ничего, серафим.

Хрясь!

– Ай!

– Говори, баловник неотесанный!

Я взглянул на каменные лица на трибунах и произнес громче:

– Ничего, серафим!

Талон кивнул.

– Ладно. Задавать следующий вопрос у меня желания не больше, чем у земли – носить тебя, но ты хоть что-нибудь понимаешь в божественных тайнах химии?

Сердце забилось чаще. У меня в деревне химия считалась темным ремеслом, поминать о котором решались только шепотом. Мама однажды сказала, что это нечто среднее между алхимией, ведовством и безумием. Не желая рисковать, я мотнул головой.

Талон вздохнул.