Зеленая

Так что вначале мы будем готовить в воде, чтобы отдать должное нашей сущности и сделать нашу пищу отличной от корма для скота. – Она посмотрела на меня в упор. – Ты меня понимаешь?

Я ее понимала. Папа ведь тоже варил рис, хотя не помню слова «варить» до тех пор, пока я не начала учить петрейский язык.

– Да, госпожа Тирей.

– Что нужно для того, чтобы вскипятить воду?

– Надо разжечь огонь под горшком, госпожа. – Я поспешно добавила: – Под горшком, наполненным водой.

– Хм…

Ей хотелось услышать более развернутый ответ, но и то, что я сказала, ее вполне устроило.

Спустя какое-то время госпожа Тирей продолжала:

– Позже мы поговорим о размере и форме сосудов и о том, почему одно блюдо варится так, а другое иначе.

Я снова кивнула. Федеро что-то говорил о ждущем меня пути, с которым приготовление пищи не очень-то вязалось. И все же все началось именно с готовки.

Госпожа Тирей развела огонь в маленьком металлическом очаге. После того как огонь разгорелся, она вынула из складок своего черного плаща нож и начала резать связку темно-зеленых листьев, пронизанных светло-серыми прожилками.

От листьев шел сильный запах – землистый, почти тошнотворный.

– Мы режем листья шпината, чтобы они равномерно проварились. – На лице госпожи Тирей мелькнуло подобие улыбки. – Девочка, не все действия ритуальны. Иногда наша цель очень проста – например, утолить голод.

Забывшись, я возразила:

– Голод совсем не прост, госпожа.

Она ударила меня по лбу рукояткой ножа; отметина прошла лишь через много дней.

– Зато повиноваться очень просто, – сказала женщина-утка, стоя надо мной, пока я корчилась на полу, подавляя рыдания. – Кроме того, послушание – величайшая повседневная добродетель, которая доступна любой женщине. Прежде всего тебе!

Мы готовили. Мы стирали. Мы подметали пол. Мы шили. Долгое время рядом со мной никого не было, кроме госпожи Тирей. Еду приносили к воротам какие-то невидимки, и госпожа Тирей ее забирала.

Затем я под ее присмотром несла еду в верхнюю кухню. Нечистоты и ночные горшки выливались в трубу в дальнем конце двора, примыкающем к высокой голой стене непонятного центрального здания.

Постепенно до меня дошло, что за серо-голубыми стенами скрываются и другие дворы. Если стоять в глубине крыльца, можно увидеть верхушки еще двух деревьев. Время от времени я слышала чей-то голос; он возвышался, а затем обрывался.