Гайдзин

Основные проволочки, однако, объяснялись нежеланием бакуфу иметь какие бы то ни было иностранные здания вне иокогамского Поселения.

Но даже недостроенная, миссия была заселена, и ежедневно на верхушку высокого флагштока взвивался британский флаг, вызывая еще большее раздражение у бакуфу и местных жителей. В прошлом году миссия была временно оставлена по приказу предшественника сэра Уильяма, после того как ронины ночью убили двух охранников у двери его спальни, чем привели британцев в бешенство и доставили огромную радость японцам.

– О, мы искренне сожалеем… – сказали бакуфу.

Но само место, отданное англичанам в бессрочную аренду – по ошибке, как заявляло бакуфу с тех самых пор, – было выбрано удачно. Вид, открывавшийся со двора миссии, был лучшим во всей округе, и отсюда они могли видеть флот, ставший на якорь в боевом порядке на безопасном удалении от берега.

Кортеж прибыл, ощетинившись ружьями, чтобы снова вступить во владение. Сэр Уильям решил переночевать в миссии, дабы приготовиться к завтрашней встрече, и, суетясь, бегал туда-сюда, когда его остановил капитан, поднеся руку к треуголке.

– Да?

– Поднять флаг, сэр? Обеспечить охрану миссии?

– Немедленно. Все по плану, побольше шума: барабаны, волынки и так далее. На закате пусть волынщики проиграют отбой, и заставьте их и барабанщиков разок пройтись с музыкой взад-вперед.

– Слушаюсь, сэр. – Капитан подошел к флагштоку.

Торжественно, под гром барабанов и звуки волынок «Юнион Джек» снова взлетел на верхушку мачты и заплескался там, наполняя души гордостью.

В тот же момент, как было условлено заранее, с флагмана грянул приветственный бортовой залп. Сэр Уильям взял шляпу на отлет и вместе с остальными трижды прокричал здравицу королеве.

– Отлично, вот так-то лучше. Лун!

– Хейа, масса?

– Погоди-ка минутку, ты не Лун!

– Я Лун Два, масса, Лун Один приходить ночью, чоп-чоп.

– Хорошо, Лун Два. Ужин на закате, ты делать каждый масса оч-чень удобный, ладно.

Лун Два угрюмо кивнул, ему было крайне не по себе в таком уединенном месте, открытом для нападения, в окружении тысячи притаившихся враждебных глаз, на которые никто не обращал внимания, хотя почти каждый должен был чувствовать на себе их взгляд, – поразительное легкомыслие.

«Я никогда не пойму варваров», – подумал он.

В ту ночь Филип Тайрер не мог заснуть. Он лежал на одном из соломенных матрацев, брошенных поверх потертого ковра на полу, устало переворачиваясь с боку на бок каждые несколько минут.