Проклятые критики. Новый взгляд на современную отечественную словесность. В помощь преподавателю литературы

Чего ради изучать эти унылые мемории, похожие на пенсионерский треп у подъезда? Проблемы человека неисключительного в неисключительном состоянии, как сказал Пригов, я и без В.П. знаю наизусть. Читать «Оду» можно либо по долгу службы, либо в качестве дисциплинарного взыскания, иных стимулов не вижу. Впрочем, «Эксмо» явно другого мнения.

«Предельно личное, документальное свидетельство об одновременном проживании смерти и материнства, – вкрадчиво суфлирует аннотация. – Эта книга для тех, кто боится терять и учится обретать.

Книга утраты и любви, которая у роковой черты осознанней и сильнее».

Ага, понятно: у нас тут grief memoir, то бишь «воспоминание о боли» – поджанр эгобеллетристики, который день ото дня все популярнее. Ну, вы помните: Данихнов да Старобинец со товарищи. И ехидный термин «монетизация страданий», надеюсь, не забыли.

Обычно пациент платит психотерапевту за внимание и сочувствие. Но наш литпроцесс отрицает все мыслимые законы: это я должен заплатить, чтобы читать про поликистозный эмбрион Старобинец или покойную матушку Пустовой.

Литература grief memoir назойливо, как вокзальная нищенка, вымогает у читателя сопереживание. С какого перепуга я должен вывешивать траурные флаги и объявлять черный день календаря? Ваша личная потеря – еще не национальная трагедия.

Еще меньше хочется делить с Пустовой радости материнства – такое впечатление, что читаешь откровения яжематери где-нибудь на ovuljashki.ru. От самодельной потешки «Наша писа хороша, / у нее, наверно, / есть красивая душа / с гулькин нос примерно» читателя с нормальными рефлексами немедля вывернет наизнанку.

Не хуже, чем от резины, вжеванной в почву.

* * *

Окончательно позывы к сочувствию гибнут в лобовом столкновении с пустовым идиостилем.

Начнем с малого. Пустовая расточает диминутивы на зависть чемпиону Иудушке Головлеву и серебряному призеру Александре Николаенко. С «кременьким диванчиком» вы уже знакомы. А есть еще «немаркий гипюрчик», «шовчик примирения с Богом», «полотенчико с прописным принтом», «чаек» и даже «попоцка».

Знамо, моветон. Но это, право, мелочи. Лучшее, конечно, впереди.

Вторую позицию в рейтинге занимают дикие словоформы: «я рыдалась маме», «солнце проглотилось», «грозный сон о нашем невпопаде» и проч.

А сейчас… – барабанная дробь, публика в нетерпении утирает холодный пот – …смер-ртельный номер!

«Это созревание невысказанных желаний, это разлитие вскрытой крови, это опадание плодов, вспревших от приливов надежд и печалей».