Почему минули эти времена

Великий вождь, щедрое сердце, пожалей…пожалей…

Она упала и застонала так, как могут только старики и ослабевшие люди.

– Не плачь, не плачь, – сказал Одинокий Человек. – Разумеется, мы сейчас достанем трубку, мы выкурим ее и прочтем над ней молитвы. Быстрее иди к нему и вели ему прийти сюда.

– Ай-я! – воскликнула старуха. – Он не может идти. Он без сознания. Его нужно нести…

Жены Одинокого Человека вопросительно посмотрели на него. Он кивнул, они поднялись и вышли, и скоро вернулись с еще одной женщиной, неся на шкуре больного.

Они положили его слева от костра, между ним и лежанкой одной из женщин. Он был очень изнурен и, видно было, долго страдал от терзавшей его болезни – возможно, это был рак, но точно не туберкулез. Казалось, что он спит.

Одинокий Человек и его главная жена покрыли свои лица охрой, священной краской, а потом Си-пи-ах-ки осторожно сняла священный сверток и священные мешочки и положила их перед свей лежанкой. Женщина достала из костра горящий уголек, достала из одного мешочка щепотку сладкой травы и бросила ее на уголь.

Когда над ним поднялся священный ароматный дым, она очистила в нем свои руки, готовясь к церемонии. Потом женщины удалили с трубки все обертки, кроме последней – на самом деле это был чубук, к которому можно было присоединить любую чашечку.

Одинокий Человек взял протянутую ему красную краску и, склонившись над спящим, нарисовал на его лице символы небесных богов. На лбу – Солнце, на подбородке – Луну, на щеках звезды.

Пока все это происходило, больной несколько раз пошевелился.

Теперь, перед тем как снять последнюю обертку, было спето много песен, и наконец священный чубук, украшенный рисунками, перьями и привязанными к нему полосками разноцветного меха, появился на свет и был поднят с того места, где лежал. Первой была песня Накидки. Я слышал, как некоторые говорили, что эти индейские песни –  какофония и тарабарщина. Эти люди в музыке совершенно не разбираются. О классической музыке они сказали бы то же самое.

Например, эта песня Накидки – великолепное печальное произведение, выражающее благоговение и преклонение перед неизвестным, и для понимающего уха звучит она не хуже любой мессы.

Они затянули песню, и звук их голосов разбудил больного. Он открыл глаза, и они стали широким от ужаса, когда он увидел нас, сидевших вокруг него.

– Стойте! Стойте! – крикнул он и приподнялся, опираясь на слабую, дрожащую руку и подняв другую, словно желая отвести удар.