Секретные бункеры Кенигсберга

Шпеер умолк, ожидая, когда его собеседник соблаговолит продолжить разговор. Но Гитлер без всякой связи с тем, о чем они говорили, воскликнул:

– Слушайте, Шпеер, пойдемте туда! – Он указал на пространство, прилегающее к внешней стене замка, обращенной к реке. – Там был мой самый любимый уголок Линца. Оттуда открывается чудесный вид на Дунай. Пошли!

Охрана, угадав намерения Гитлера, устремилась в указанном направлении – надо было успеть отсечь случайных прохожих и работников замкового музея.

Они спустились с верхнего яруса фортификационного сооружения, прошли вдоль стены замка и оказались на небольшой смотровой площадке, с которой открывался чудесный вид на противоположный берег Дуная – домики с черепичными крышами, поросшие редкими деревьями холмы, игрушечную церковь на вершине холма. Повсюду вдоль реки на обеих берегах виднелись заборы с временными деревянными бараками – грандиозная реконструкция, которая должна была превратить Линц в «фюрерштадт»[34 - «F?hrerstadt» (нем.

) – «город фюрера».], была приостановлена, а все работы законсервированы. Техника переброшена на строительство военных укреплений, а рабочие направлены на оборонные объекты и возведение бункеров противовоздушной обороны.

– Дорогой Шпеер, Вы же знаете мои планы на ближайшее будущее. К 1950 году на том берегу будут возведены громадное здание Гауляйтунга, зал для манифестаций на тридцать пять тысяч человек и стошестидесятиметровая башня-колокольня.

Ее будет видно отовсюду. Наконец, мы восстановим историческую справедливость – башня превзойдет по высоте венский Собор Святого Стефана! А то, видите ли, «любая колокольня должна быть ниже!» Кто им позволил диктовать всем свои правила! Мой родной город будет иметь самую высокую колокольню в Европе!

– Простите, фюрер, но высота колокольни собора в Ульме сто семьдесят два метра.

– Я знаю, Ульм не в счет. – И безо всякой связи с этим почти мечтательно продолжил: – В эту башню будет перенесен прах моих родителей. Когда-нибудь и мой саркофаг будет помещен в эту башню, на самую высоту, и я оттуда буду взирать на всех живущих…

У Шпеера пробежали мурашки по спине. Что-то параноидальное чувствовалось в словах Гитлера, который, это становилось все яснее, был явно не в ладах со здравым рассудком.