Нортенгерское аббатство

Любовь к грязи сменилась увлечением пышными нарядами, и она выросла столь же чистой, сколь и сообразительной; теперь все чаще мать и отец отмечали разительные перемены в дочери: «Кэтрин становится очень приятной девушкой, сегодня она почти красавица», — и слова эти ласкали ее слух! Стать почти красивой, пожалуй, гораздо большее наслаждение, особенно для девочки, которую первые пятнадцать лет жизни просто не замечали, чем получить красоту от Господа еще в колыбели.

Миссис Морланд была хорошей женщиной и стремилась вложить в своих детей все самое лучшее, однако вся жизнь ее протекала в родах и пестовании младших, в то время как старшие дочери росли сами по себе.

Поэтому не удивительно, что Кэтрин, по натуре своей совсем не героиня, в четырнадцать лет любила крикет, бейсбол, лошадей и беготню по окрестным полям, явно предпочитая все это книгам, по крайней мере тем, что несли в себе знания; впрочем, если в рассказах не было морали, то против них она ничего не имела. Но в возрасте с пятнадцати до семнадцати лет девушка начала активную подготовку к будущей роли; она прочла все книги, что обязана знать настоящая героиня, дабы в памяти прочно закрепились все те полезные и разящие наповал цитаты, что так необходимы в судьбах, полных различных превратностей.

От Поупа она узнала слова порицания в адрес тех, кто

…Рожден насмешничать над скорбью и кручиной.

Грей поведал ей

…Сколь многие цветы явятся в мир,

Дабы расцвесть в юдоли нелюдимой,

Растратить красоту и аромат

И смерти ждать, увы, неотвратимой.

Томпсон поразил воображение фразой:

О, что за наслажденье обучать

Младых искусству правильно стрелять.

А среди прочей пишущей братии Шекспир, пожалуй, оказался просто кладезем мудрости:

Пустяк, что легче воздуха порой,

В глазах ревнивца станет глыбой камня

По твердости и ясности своей

Сравнимой только со Святым Писаньем.

Или:

Лик Смерти одинаково ужасен

И для букашки мелкой,

И гиганта.

О влюбленной девушке ей запали в душу слова:

Как статуя Терпения застыв,

Она своим страданьям улыбалась!

Таким образом, перемены в Кэтрин, действительно были налицо; она не могла писать сонеты, и что ж? — зато она могла заставить себя их читать; не беда, что ее шансы повергнуть в восторг публику, сыграв прелюдию собственного сочинения, равнялись нулю — ведь она вполне овладела искусством слушать чужие произведения с легким оттенком скуки на лице.