Самое красное яблоко

Веточка вереска или ольхи подошла бы лучше, но где ж их взять посреди зимы?

Она пришла в себя только в дороге, когда в воздухе исчезла горечь угля и железа, а страх снова сжал мое сердце ледяными пальцами добрых соседей. Солнце вставало прямо перед нами, и колючие звезды померкли, только серп луны еще висел над головой полупрозрачной льдинкой.

Первым делом она спросила про Гленна. Я не хотела расстраивать ее и потому сказала, что не видела его утром. Не стоит ей знать, что ходил ее нареченный, как во сне, с глазами мутными то ли от выпитого вина, то ли от туманных чар, и Рэндалл проявил больше заботы о ее здоровье, чем ее жених.

Старшего королевича я видела только мельком, но мне почудилось, что ему совестно за то, что привез он Элеанор к железной дороге.

– Право слово, королевна, – тихо говорила ей я, – вам не стоило тратить столько сил, чтоб образумить жениха.

– О нет! – с жуткой страстью в голосе отвечала она, и посеревшие, потрескавшиеся губы ее кривились в горькой улыбке. – Это и жизни моей бы стоило!

Мы смотрели друг на друга и понимали, что обе ясно ведаем, о чем идет речь.

Ибо я снова надела кольцо из холодного железа, и чем ближе мы подъезжали к столице, тем сильнее оно обжигало холодом, и теперь даже Элеанор его ощущала.

В замке уже знали: посыльный Рэндалла прибыл раньше нас, и потому сэр Гилмор успел созвать медиков. Спальню Элеанор жарко натопили, около ее кровати поставили пахучие масла с ароматом сильным и свежим. Даже у меня от них едва не закружилась голова.

И лишь после того как Элеонор успокоили, что Гленн еще не прибыл, что королевичи вернутся позже, к вечеру, она позволила себя осмотреть. Но все равно вскакивала и порывалась искать жениха.

Я стискивала ее горячие пальцы и убеждала, что он сразу же придет к ней, как только вернется, а как же иначе? Она улыбалась, но по суетливому, тревожному взгляду ее я понимала – она мне не верит. Не верит, что смогла накануне вновь наложить чары.

Элеанор не отпустила меня, когда медики осматривали ее, ощупывали живот, слушали дыхание сквозь тонкую, полупрозрачную сорочку.

Багряный румянец стыда маками цвел на ее щеках, но с каждым часом сказочная ее красота к ней возвращалась, окутывая ее хрупкое тело плотной вуалью чар.

– Который час, милая Джанет? – спрашивала она то и дело, хоть и сама видела – ленивое зимнее солнце еще не торопилось окрасить небеса закатным пурпуром.

– Три пополудни, – отвечала я терпеливо. И: – Колокол на Часовой башне пробил пять раз.