Прогресс

Он сел на край топчана, который облюбовал для сна под открытым небом, нагнулся и дал выход наружу своим внутренним конфликтам. Топчан поднялся с пьедестала и медленно поплыл над черноморием с его каменно-песочными пляжами, обрывами, трещинами и валунами. В лунном свете открылся одесский привоз, предательски тихий и нежно трогательный в это время суток. Метр плыл на своем топчане над всем этим раздольем и слышал свои песни, которые шли к нему со всех сторон, не уступая друг другу, сталкиваясь, перемешиваясь в созвездие звуков и становившихся совсем непонятными, как черное небо в россыпях бисера.

Метр поднимался все выше, пока не уткнулся в драпировку с дырками, из которых пробивался свет. Он ткнул пальцем в одну из дырок, еще недавно казавшейся звездой. Палец прошел насквозь и почувствовал нестерпимый жар, от которого рефлекторно отдернулся вместе рукой и пошел к губам, чтобы подули, но губы, свернутые в трубочку, ничем не помогли, потому что в легких не было воздуха.

«Как же я дышу», – подумал Метр, – «если воздуха нет?»

– А ты давно уже не дышишь, – произнес чей-то голос, – просто двигается грудная клетка.

– Я всю свою жизнь пел для народа, и мои песни нравились ему, – возразил Метр.

– Послушай сверху все сразу то, о чем ты пел, – тихо продолжил голос, – и все поймешь.

– У ЧЕРНОГО МОРЯ, – продолжал песню голос…

На пляже горел костер из намытых волнами скелетов, уходил в море пирс, болтая кранцами в воде и сожалея о том, что никуда уйти не сможет, а к нему причаливал баркас, набитый сетями и рыбой.

Идти туда или оттуда, каждый раз нам предлагается на выбор.

Метр дождался пока баркас освободится, медленно сполз на банку и отдал швартовый. Дырявое покрывало ночи расползалось лохмотьями по белу свету, а в сиреневой дали уходила точка баркаса.

На взрытых перьях бесится душа.

Искомкана навзрыд подушка.

Листва роняет просто не спеша

Дождя по крышам погремушки.

Скрипит и ноет темный лес.

Стволы деревьев тихо ноют.

А взять бы их и под обрез

На речку положить без боя.

Была двуручная пила.

Река плыла, нас было много,

У каждого была душа,

И замерзала понемногу.

Последнюю песню пропел Метр, закрывая за собой двери горизонта. Раздался ржавый скрип засовов, и Венечка смахнул холодный пот со лба, припавшего к чему-то мягкому и волокнистому. Это был мешок памяти, на котором он лежал и от которого не мог оторваться.