Безгрешное сладострастие речи

Как бы то ни было, «мы» Бромлей вполне под стать будущему футуристскому «мы» и их обязательному коллективному оптимизму:

Силой ненавистей, слитых воедино,

Мы растворим тайн лазурные ларцы!

Отведем удары Господина

Мы – судьбы пророки и творцы! (там же)

В процитированном выше начале стихотворения «Сон о крыльях» Бромлей свободно варьирует размеры – это разнообразные дольники, из которых она выстраивает сложные строфы с неожиданно и изящно организованной рифмовкой. Возьмем первое стихотворение сборника, где эти же черты сгущены.

Это – мой фартук холщовый,

Грубый и новый,

Рубец утюгом не приглажен:

Я поспешила надеть – была гроза поутру;

Надо было в саду, на реке и в бору

Сломанных веток набрать; о, как враждебен и важен

Бор остропахучий, голос тяжел и протяжен!.. (с. 1)

Критик А. Измайлов, который «Пафос» счел книгой наивной, детской, как и «неумелые» рисунки В. А. Фаворского (хотя некоторые сюжеты в ней никак детскими не назовешь), отдал дань умению автора воскрешать картинку и создавать настроение: «Однако вдруг, точно по волшебству, вас захватывает настроение автора, вы… трете глаза, как перед наваждением.

Старый вальс барабанит на клавишах девочка…

Боже, детство минувшее, грустное! Ранняя юность минувшая! —

Десять, четырнадцать лет; первое светлое платье – кажется,

светло-зеленое;

Детское чистое личико, к зеркалу чутко прильнувшее,

С тихой тоскою радостно-грустно-влюбленное.

– Косы тугие завернуты, волосом пахнет паленым,

Рожица красная, дерзкая, славная, юная-юная! —

В новом платье для танцев ярко и светло-зеленом… (с.

32)

«Почти неловкий стих, никаких новых слов, но картинка из детства выхвачена, как выхватывает зажженная спичка предметы и лица из тьмы», – пишет А. Измайлов в «Биржевых ведомостях» в статье «Цветы женской поэзии (Новые сборники стихов)» (1912).

И богатство постбальмонтовских дольников, и причудливая строфика, и острота ви?дения, и памятливость, и «настроение» – все работает на автора в стихотворениях, как-то зацепленных за внешний опыт, будь то ночная городская крыша, автопортрет в интерьере или даже фартук.

И наоборот, сто?ит Бромлей замахнуться на «идейное содержание» – неважно, оккультное ли в стародекадентском макабровом духе или гностическое в новейшем ура-футуристическом, коллективистско-богоборческом, – как тут же это содержание начинает выпирать из стихов.