В бессердечном лесу

Серебряная и желтая, фиолетовая и зеленая. Алая, алая, алая.

Внезапно я вижу не пассажиров поезда… а свою мать. Ее тело окровавлено и сломано, глаза смотрят в никуда, из-под лоз мерцает золотом выбившаяся прядь, но затем ее затягивают под землю. Никто не заслуживает такой смерти, и тем более – моя мама. Только не она.

Я оплакиваю ее, впервые осознав, что она действительно исчезла. Отец понял это с самого начала. И это сломило его, телом и душой.

Меня охватывает усталость. Где-то в подлеске шуршат звери.

Ветер треплет листья наверху.

Я хочу спать. Не хочу видеть серебряное и желтое, фиолетовое и зеленое. Не хочу видеть алое. Сознание постепенно покидает меня. Я позволяю ужасу от Гвиденского леса убаюкать меня.

Просыпаюсь от тусклого оранжевого света и чьих-то рук, взявших меня под мышки. Подняв взгляд, вижу папино изможденное лицо с мрачно поджатыми губами.

– Ты один?

Я сбит с толку и не понимаю вопроса. Все тело болит, и на секунду я забываю, почему лежу на железнодорожных путях посреди леса.

Я не понимаю, что тут делает мой отец.

– Оуэн, – ласково обращается он. – Кто-нибудь еще выжил?

Воспоминания накатывают на меня волной, и я покачиваюсь под их весом. Отец придерживает меня за локоть.

– Она убила их, – еле выдавливаю я. – Она всех убила.

Он кивает, ничуть не удивившись.

– Держись рядом. Нужно как можно скорее уходить отсюда.

Отец затыкает мне уши воском и обвязывает наши головы шарфами.

Мир внезапно приглушается.

Папа поднимает факел с земли – источник оранжевого света – и машет им перед собой, как мечом.

Затем берет меня за руку, и я плетусь за ним вдоль путей. Кажется, будто это какой-то сон. Может, так оно и есть.

Мы идем в быстром темпе. Деревьям не нравится папин факел, они шипят и отступают. Остается только молиться, что они не позовут свою госпожу. Огонь вызовет у нее лишь смех, когда она вопьется в нас когтями и сломает, как сухие палки.

Небо уже светлеет. Я думал, что не доживу до утра, но вон впереди рваные края рассвета.

От его вида у меня перехватывает дух.

А затем мы выходим из леса и сворачиваем на юг к дому. Шарфы не снимаем и воск из ушей не достаем, пока в поле зрения не появляется башня обсерватории, сияющая в утреннем солнце.

Мы останавливаемся у садовых ворот, и, повернувшись, отец берет меня за плечи.

Я двигаю челюстями, пытаясь подобрать слова, чтобы выразить благодарность, печаль и облегчение. Но их не существует.

– Как?.. – начинаю я.