Коробка в форме сердца

Джуд складывал песни из ненависти, из боли и извращенности, и все они вприпрыжку бежали, мчались на его музыку, надеясь, что он позволит им подпевать ей…

Одним словом, рассказывать Дэнни, что сотворила с собой Флорида, Джуду не хотелось. Его бы поберечь, промолчать… а то мало ли, как Дэнни это воспримет.

Но все-таки Джуд, пусть нехотя, заговорил:

– Анна. Анна Макдермотт. Вены вскрыла. А та, с кем я только что разговаривал, – ее сестра.

– Флорида? – Устало, будто разом лишившись всех сил, Дэнни опустился в скрипнувшее под его тяжестью кресло, прижал к животу ладони, слегка наклонился вперед, будто у него резь в желудке.

 – Ох, ё… Ну, как же так, мать…

В последовавшей за этим ругани слышалась такая нежность, что ни одни слова в мире не могли бы показаться еще менее непристойными.

Оба умолкли, и только тут Джуд заметил негромкое бормотание включенного радио. Трент Резнор пел о готовности расстаться со своей империей грязи. Забавно: «Найн Инч Нэйлс» по радио именно в этот момент – ведь именно на концерте Трента Резнора, за сценой, Джуд и познакомился с Флоридой… Новость о ее смерти вновь поразила его, будто совсем свежая.

«А ты часто рыбачил на озере Поншартрен?» Стоило вспомнить об этом, потрясение сменилось мутным, болезненным негодованием. Самоубийство Флориды показалось Джуду такой бессмысленной, глупой, эгоистичной выходкой, что, разозлившемуся, ему отчаянно захотелось позвонить ей да разругать дуру на все корки… вот только до мертвой уже не дозвонишься, а жаль.

– Записки она не оставила? – спросил Дэнни.

– Неизвестно. От ее сестры вообще мало что удалось узнать. Не самый любезный в мире вышел у нас разговор, как ты, может, заметил.

Но Дэнни, словно не слыша его, продолжал:

– Мы с ней, бывало, заглядывали куда-нибудь выпить по «маргарите». На редкость милая была девчонка… и вопросы эти ее… Как-то раз спрашивала, было ли у меня в детстве любимое место, чтоб за дождем наблюдать. Ну и вопросец, блин, а? Велела глаза закрыть, представить, будто я дома, в спальне, а за окном дождь, и рассказывать, что там да как.

Десять минут, не меньше. Каких только вопросов ей в голову не приходило! Послушай, а ведь мы с ней друзья были – неразлейвода, и вот не понимаю я этого. То есть про ее депрессию помню. Она рассказывала. Но если ей вправду умереть захотелось, если уж вправду до этого дело дошло, разве она не позвонила бы тебе или мне?.. Разве не дала бы одному из нас шанс отговорить ее, а?

– По-моему, нет.