Вечные ценности. Статьи о русской литературе

Тендрякова[141 - Владимир Федорович Тендряков (1923–1984) – писатель, журналист. Многие произведения опубликованы уже после его смерти, в конце 1980-х гг.] в «Новом Мире», № 3 от с. г. Писатель последовательно рисует нам следующие картины:

1. Еще до раскулачивания, проводят в одной деревне опыт: отбирают у более зажиточных крестьян дома и отдают их самым бедным (а бывшим хозяевам взамен – жалкие халупы, которые эти последние оставляют). И сразу же бедняк, попав в благоустроенное жилище исправного середняка, сдирает и продает железо с крыши, а деньги пропивает.

В кратчайший срок ладная изба превращается в развалины;

2. После коллективизации, раскулаченные крестьяне умирают с голоду на площади маленького городка, где живет рассказчик, тогда еще ребенок. Он пытается с ними поделиться куском хлеба, – на всех не хватает. Его доброту эксплуатируют, она порождает свалку; в конце концов, он, разочаровавшись в людях, переносит свою жалость на голодную собаку. По структуре тут вроде бы и вечная тема о столкновении мальчика из хорошей семьи с окружающей бедностью.

Но есть здесь и недосказанный оттенок: центральный персонаж-то – сын советского бюрократа, не просто обеспеченного человека, а подлинного врага народа;

3. Полоумная дурочка, над которой грубо смеются жители городка, додумалась ссылаться на Сталина, который-де ее защищает. Ее стали смертельно бояться; а там и впрямь, – люди, которых она обличала, начали исчезать… Имя Вождя, само по себе, распространяет вокруг себя таинственное, незримое Зло.

Кошмарные, гротескные сцены, – и, однако, снимки с натуры, наброски вещей, которые все мы, кто жил в СССР, видели своими глазами.

Зато каким диссонансом звучат восторженные слова Тендрякова рядом о своем отце: «Он из тех солдат, которые первыми отказались воевать за царя, арестовали своих офицеров. Он слышал Ленина на Финском вокзале. Он был в гражданскую комиссаром».

Нашел чем восхищаться! Что же в этом хорошего? Естественно любить отца – но не за такое же!

Мы, за границей, могли наблюдать протекавшие в России злодейства издалека, – первая эмиграция с самого начала, вторая примерно с половины; а те, кто и посейчас там остались или недавно выехали – и до самого конца.

И подлинно, словами А. К. Толстого:

В нас с ужасом мешалось омерзенье,

Когда над кровью скорчившийся змей,

Жуя тела, кривился в наслажденье.

Предполагать, что все это можно забыть и простить, было бы поистине беспочвенными мечтаниями.