Александрийский Мусей от Птолемеев до Октавиана Августа

Более того, там никто из учёных не проводил в своих сочинениях «материалистические взгляды». Поэтому в философии воцарился застой (неоплатонизм в 1940-е годы у нас вообще считался мракобесием). Аналогичный застой в «вырождающейся» александрийской поэзии, достоинством которой признаётся лишь её «изящество», объясняется банальной необходимостью льстить власти за её заботу о крове и питании. И только математика и астрономия оставались в городе Птолемеев в «лучшем положении»[68 - Подобная же оценка, выраженная уже не столь резко, имеется в сочинении А.

Боннара, швейцарского франкоязычного учёного, придерживающегося хотя и не ортодоксально-марксистских, но социалистических взглядов. Его переведённая на русский язык «Греческая цивилизация» в 3-х томах, в начале 1960-х гг., была самым читаемым трудом по античности в кругах творческой интеллигенции Москвы и Ленинграда. В этом переводе появляется написание Мусейон. Он характеризуется как первый университет, где после полутора столетнего творческого взлёта воцарились догмы геоцентризма и неподвижности Земли, паровая машина Герона не нашла применения при рабовладельческом способе производства, а поэзия творилась не для читателей, но для самих поэтов. Главы XI–XVI третьего тома, озаглавленного «От Еврипида до Александрии» потом не раз пересказывались в наших популярных трудах, создав стереотип восприятия александрийской культуры: Боннар А. Греческая цивилизация… Т. 3. С. 256–341.].

Не ограничиваясь общей картиной александрийской науки и литературы, С.

Я. Лурье останавливается и на персоналиях, показывая интеллектуальное окружение Архимеда. Кроме характеристик Эратосфена и Аристарха, нам интересен анализ сведений о своеобразных «научных агонах», которые практиковались математиками Мусея, и затем вновь вошли в моду в Новое Время. Например, такое состязание в решение математических задач имело место между Архимедом и Кононом.

В последующие десятилетия на роль религии в древних обществах наши учёные смотрели уже не так негативно.

Кроме того, с конца 1950-х годов у нас большими тиражами выходили переводы античных авторов (по размаху переводческой деятельности мы, пожалуй, обогнали тогда все страны мира). Переводы и комментарии к ним стимулировали вновь вспыхнувший интерес к литературной критике античности. В 1975 году в печати появляется (после долгого перерыва, последовавшего за изданием книги А. Н. Деревицкого) коллективный труд на эту тему. Его редактор Л. А.