Живой роскошный ад

Мама не вернулась, а отец пришёл истощённый, израненный с ног до головы и последующие годы медленно помирал от пьянства. Он пил от гнева, чувства вины и страха – страха, что его снова схватят и сделают с ним… что бы ни делали ANI, тайная полиция. Кажется, он решил умереть, когда я поступила в университет Буэнос-Айреса: неделю спустя после того, как я стала студенткой, отец высыпал горсть обезболивающих таблеток в бутылку с водкой.

Я бы никогда не вернулась – меня там ничего не держало.

Авенданьо мучительно вздохнул, точно на нём лежало огромное невидимое ярмо:

– В конечном итоге, существовало нечто, которое…

– Которое что?

– Не поддавалось пониманию. Во всяком случае, моим попыткам понимания.

Он толкнул конверт ко мне, я толкнула обратно:

– Что за координаты в письме?

– Место на побережье на севере страны. За Качопо.

– Ничто и нигде! – ответила я его же словами. Это было нашей игрой – один повторял другому то, что последний говорил когда-то раньше.

– Не ничто, – Авенданьо пожал плечами и снова толкнул конверт ко мне.

Я порылась в памяти: те места, даже на побережье, были голыми – голубая соль на западе, коричневые насыпи и крутые холмы на востоке. Там, в этой голой земле, пробурили немало шахт. Снова взглянув на Око, я попыталась проникнуть в него одной силой взгляда – в нём что-то изменилось, и вечное ленивое веселье развеялось. Легкость и высокомерие, точно узор из света ночью на стене спальни, сложились в настоящего человека, пронизанного болью, с мучительным прошлым.

Слухи о себе Авенданьо просто превратил в плащ для себя. Да, он был пьяницей, бабником и хамом, но тогда, когда обладал двумя глазами.

– Возьми конверт, – сказал он. – Мне нужна твоя помощь.

– Не хочу, чтобы ты уезжал, – ответила я. Признаться в этом было трудно. Фильмы, прогулки в парке Уэлин, длинные разговоры о Махере, поэтах и смысле искусства – всем этим он наполнил ту часть моей жизни, о нехватке которой я и не догадывалась.

 – Кто же будет рассказывать мне про лучадоров и платить за меня в кафе?

Он улыбнулся, сжал мои руки в своих больших тёплых ладонях и вложил в них конверт.

Теперь я его не вернула, как это ни было трудно.

* * *

На следующий день Око улетел из Малаги в Барселону, оттуда – в Париж, оттуда – на запад, через Атлантический океан в Буэнос-Айрес.