Алый Глаз Демона

Грянувший следом артобстрел сравнял наши шансы.

Взрывной волной меня выбросило в какую-то землянку, а огненные щупальца, потянувшиеся следом, изуродовали всю спину, оставив жуткие шрамы. Если бы не обвал, еще мгновение, и я бы не оклемался. Пришлось провести в госпитале три месяца, прежде чем врачи пустили меня обратно на фронт.

Но прежде чем имперцы отыскали меня, два дня Кастор считал, что я мертв.

– Семьсот человек уничтожили пятнадцать тысяч. Затем наши войска прорвали оборону Коалиции и продвинувшись на сотни километров вглубь территории противника.

Нужно ли объяснять, сколько погибло бы, решись Кастор вести войну по всем правилам? Тогда наживкой были бы не семь сотен, а все сорок, а то и пятьдесят тысяч.

Понимаете, о чем думала Коалиция? Если Кастор так поступал со своими людьми, что ему тогда враги. И мы полностью оправдали их самые худшие ожидания. Ни один суд не простил бы нам наших преступлений. Если бы мы проиграли, разумеется.

Солдаты молчали. Я видел ужас на их лицах, понимая, чем он вызван.

Они застали лишь окончание той войны, где мы уже шли по землям врага как победители, как освободители от гнета захватчиков. Никто из них не видел, как мы начинали голыми руками вырывать свою свободу.

– Не знаю, что случилось с генералом спустя восемь лет, – я посчитал важным вернуться к тому, с чего завязался разговор, – но тогда вы не нашли бы человека, любящего Империю больше, чем Кастор.

– А что сейчас, лейтенант? – сержант вдруг вспомнил мое звание.

– Нас с вами как раз послали это выяснить.

11

Меня разбудил тяжелый топот армейских сапог по металлу.

Сонливость и сладкое забвение исчезли под натиском знакомых до боли звуков. Для полноты ощущений не хватало только воя сирен и криков взводного, командующего подъем по тревоге.

Мимо каюты пробежал рядовой Корнефос.

– Стрик, буди капитана. Будем отплывать в спешке.

Я по привычке спал в одежде. Мне оставалось только подорваться с койки, натянуть сапоги и схватить ружье с патронташем, чтобы быть полностью готовым к бою.

С берега до меня долетели воинствующие крики туземцев, едва я выбрался из каюты. И еще два выстрела девятимиллиметрового пистолета – образец, который имперцы приняли на вооружение уже после войны. Принадлежать он мог только Тирону и его людям, спустившимся на берег.

Пока сержант отдавал приказы, выставляя свободных людей по правому борту, а Корнефоса отправив отшвартовывать «Канопус», я кинулся в машинное отделение.