Дети Хурина. Нарн и Хин Хурин

Так ободрись же! Ежели станет совсем туго, я последую за тобою – коли смогу.

– Как же ты отыщешь меня в глуши? – промолвил Турин, и внезапно не сдержался и разрыдался в открытую.

– Будешь плакать, так кое-кто другой тебя найдет прежде меня, – отвечала Морвен. – Я знаю, куда идешь ты, и ежели доберешься до места и там останешься, там и отыщу тебя, коли смогу. Ибо посылаю я тебя к королю Тинголу в Дориат. Разве не предпочел бы ты быть гостем короля, нежели рабом?

– Не знаю, – промолвил Турин. – Я не знаю, что такое раб.

– Вот я и отсылаю тебя, чтобы тебе не довелось о том узнать, – отозвалась Морвен. И поставила она сына перед собою, и заглянула ему в глаза, словно пытаясь разгадать некую загадку. – Тяжко, Турин, сын мой, – проговорила она наконец. – И тяжко не только тебе. Непросто мне в лихие дни решать, как бы поступить лучше. Но поступаю я так, как мнится мне правильным; иначе зачем бы мне расставаться с самым дорогим, что только у меня осталось?

Более они промеж себя о том не говорили, и горевал Турин, и не знал, что и думать.

Поутру отправился он к Садору, который рубил дрова на растопку, дров же у них было мало, ибо в лес ныне выходить никто не решался. Опершись на костыль, поглядел Садор на парадное кресло Хурина, незаконченным задвинутое в угол.

– Тоже пойдет на дрова, – промолвил он. – В наши дни не до жиру – быть бы живу.

– Не ломай его пока, – попросил Турин. – Может, отец еще вернется домой – и порадуется, видя, что ты для него смастерил, пока его не было.

– Ложные надежды опаснее страхов, – отозвался Садор, – и зимой нас не согреют. – Он погладил резьбу на кресле и вздохнул. – Зря время потратил, хотя по сердцу мне была работа, – посетовал он. – Но все такие вещи живут недолго, и радость созидания – единственный от них прок, сдается мне. А теперь верну-ка я тебе подарок.

Турин протянул руку – и тут же ее отдернул.

– Дары забирать назад не подобает, – сказал он.

– Если вещь принадлежит мне, разве не волен я отдать ее, кому захочу?

– Волен, – отозвался Турин, – кому угодно, кроме меня.

А почему хочешь ты отдать нож?

– Не надеюсь я боле воспользоваться им для достойного дела, – промолвил Садор. – Отныне не будет иной работы Лабадалу, кроме рабьей.

– А что такое раб? – спросил Турин.

– Бывший человек, с которым обращаются, как со скотом, – отвечал Садор. – Кормят только того ради, что бы не сдох, не дают сдохнуть, чтоб работал, а работает он лишь из страха боли или смерти.